Книга Остров Спящей Женщины, страница 34 – Артуро Перес-Реверте

— Разрешите дать вам один совет, командир? – спокойно осведомился тот.

— Советы не принимаются. Суждения готов выслушать.

— Поверьте, оружие – это лишнее… Лучше будет не носить эту кобуру. По моему мнению, револьвер на поясе свидетельствует…

— По вашему мнению?..

— Да.

— О недоверии?

— Именно так. Ко всем нам. К вашей команде, понимаете? Вот точное слово – доверие. В конце концов, предполагается, что мы все ставим жизнь на карту.

Перекинув пиджак через плечо, он одолел последний подъем, и с вершины глазам его открылась западная оконечность острова Гинайка, окруженная морем, столь неистово-ярким, что синева его казалась ненатуральной, и уходившим к полукруглой линии далекого горизонта под безоблачным небом, где виднелись серовато-бурые очертания полдесятка крупных островов – виднелись отчетливо, хотя до ближайших было миль десять-двенадцать.

Дом со всеми своими службами и пристройками казался маленьким оазисом в окружающей его наготе природы. Чтобы дойти до него, Хордану пришлось миновать старую, заброшенную тюрьму и выйти на дорогу, ведущую к западу, причем иной тени, кроме той, что давал козырек его фуражки, там не имелось. А день был теплый, чтобы не сказать жаркий. Ни листочка, ни травинки – разве что кусты, недостойные называться так, и скрюченные стволы иссохших деревьев, столь же мертвых, как и каменистая почва, их окружавшая. Однако вокруг дома, на холме перед небольшим пляжем и примыкавшей к нему старой башней из охристого камня, несколько олив, фиговых деревьев и кипарисов напрашивались на сравнение с последним редутом, что пока еще сдерживает натиск острова, который рано или поздно завладеет всем.

Поднимаясь по выщербленным ступеням лестницы, сложенной из кирпича и украшенной изразцами, он глядел на узкий, укрытый от штормов пляж, где на изъеденных ржавчиной опорах высился причал с пришвартованной к нему моторной лодкой. Красивый двухэтажный дом в декадентском стиле, с двумя мраморными колоннами, окаймлявшими крыльцо, представлял собой смесь итальянской виллы прошлого века с турецким загородным дворцом. Черепица на крыше кое-где была сломана, облупившиеся стены взывали к искусству штукатура, а ставни на окнах – к наждаку и свежей покраске.

Хордан надел бушлат. Он был без галстука и пожалел, что его нет и в его скудном багаже: до сих пор светская жизнь не входила в его планы.

— Добрый день, – сказал он по-гречески. – Я хотел бы видеть барона Кательоса.

Внутри пахло вековой сыростью. Грек-привратник, старый, высохший и угрюмый, шагнул в сторону, и потом Хордан вслед за ним пересек вестибюль и галерею, обставленные с чрезмерной роскошью – картины, бронза, фарфор и кораллы в застекленных витринках, полированная мебель красного дерева; просеиваясь сквозь окна, дневной свет ложился унылыми прямоугольниками на каменные плиты пола, вспыхивал на клинках тридцати старинных сабель, укрепленных на деревянных подставках вдоль стен. И в дверь, открытую на перголу^[25] над цветочными горшками и розовыми кустами, Хордан увидел широкополую соломенную дамскую шляпу, лежавшую на корзине с садовыми инструментами. Где-то в глубине дома звучал граммофон.

Барон, читавший в своей библиотеке, при виде гостя поднялся, причем с необыкновенной медлительностью. На нем были серый вязаный кардиган, вельветовые брюки и домашние туфли. Кожа мраморного оттенка – примета старости, быть может преждевременной. Шестьдесят два года, как указывала присланная Хордану справка. Он был высокого роста, хотя и пониже гостя, с коротко, на военный манер подстриженными седыми волосами и такими же усами; темные глаза смотрели внимательно. Из-за мелких морщинок, тянувшихся от углов глаз к вискам, казалось, что он улыбается постоянно, даже когда и не думает это делать.