Книга Невинная для Лютого, страница 138 – Ольга Коротаева, Диана Билык

По сути он прав: Кирсанова — враг, а я, по непонятным причинам, увяз в чувствах к ней. Должен ненавидеть, терзать, уничтожать, а не могу. Хочется себя задавить, стоит только представить, через что прошла малышка. Да я за нее любого… в бараний рог, даже Серого. Все равно кого.

Глядя на ублюдка, что приказал убить мою жену, я думал о друге — о том, что чуть не задушил Сергея в ту ночь. Первую брачную ночь с привкусом горечи. Своего лучшего друга чуть не задушил из-за Кирсановой!

Теперь она моя фиктивная жена, которая здесь и сейчас доказывает, как я ей мерзок. Отворачивается, шушукается с отцом, между ними безмолвный диалог, в котором я — лишний.

И эта комната, куда так ловко заманила меня семейка, давила стенами, забивала дыхание сыростью и пылью. Ловушка? Очередное предательство? А чего я ждал от той, кого уничтожил своими же руками? Любви? Наивняк.

Я бросил в Лину уничтожающий взгляд и рассмеялся. От хохота зазвенели стены. В груди клокотало, душа давно скрутилась в узел и превратилась в ком черноты, но я уже привык — эта тьма меня не убивает, а делает сильнее.

— Ну скажи папочке, Ангел, как мы до такого докатились. Можешь даже натравить его на меня, нож подать. Сама ведь пробить мне сердце не сможешь, за три месяца не смогла… Я не буду защищаться, — расставил руки в стороны, показывая, что не боюсь их расправы и, смахнув какие-то бумаги с полки, подошел ближе к старому уроду. Заставляя девушку посторониться, потому что мне требовалось больше места, выставил грудь и съязвил, глядя прямо в глаза отцу Лины: — Рассказать, что будет дальше? — кивком показал на округлый живот жены. — Или сами догадаетесь?

Мерзкий ненавистный зверь, что разломал мою жизнь, как соломинку, свел брови на переносице, отошел от нас и сел спокойно за стол, отодвинул подставку для ручек и откинулся на спинку кресла. Как наглец еще ноги на стол не сложил! Ненавижу!

— Вы зверски убили мою жену, украли сына и ждете уважения? Правды? — я упер ладони в стол и навис над стариком. — Вот вам правда! Вы так погрязли в своей лжи, что продали дочь Носову, а она, нежное создание, до сих пор считает вас благодетелем! Вы знали, что произошло в день свадьбы и не побеспокоились о дочери в больнице! Как допустили беременность? Почему не предупредили этот позор и мучения? Вы позволили обмануть вас каким-то купленным докторишкам! Да вы врагов в упор не видите! Отпустили слабую и беременную дочь на прогулку с ублюдком, который натравил на нее пять уродов, только бы не делать аборт официально. Или вы были заодно? Вы же требовали от нее прервать беременность?! Ах, да! Пусть лучше будет сломанная дочь, чем родится ребенок от врага! — Я хлопнул по столу. — Да, я преступник, не отрицаю, но единственное, где ошибся, это, что не убил Лину в той машине, в день свадьбы, и себе пулю в лоб не пустил, потому что жизнь, на которую вы! обрекли свою дочь — это не жизнь, это а-а-ад.

Кирсанов что-то хотел вставить, но я зарычал, разойдясь, и рубанул ладонью воздух, чтобы сучонок не открывал рот. Хотелось стены разнести к чертям, потому что я устал от этой гадости под ребрами. Устал ненавидеть. Меня это разрушает, угнетает, сжирает.

— Молчи, скотина! — бросил в лицо папочке Лины, едва сдерживая гнев. Он колотился в горле, обжигал лицо жаром, выворачивал нутро. — Потому что я сломаю твою шею, старый подонок, и скажу, что так и было. Не делаю этого сейчас только ради нее, — ткнул пальцем в сторону Лины, что прижалась к стене и, судорожно сглатывая, поглядывала то на меня, то на отца. — Если умрете вы или я — умрет и она, можете мне поверить. А отвечать за Милу придется, слово даю. И денежки, — я подцепил пачку долларов со стола и швырнул старому скряге в лицо, — не спасут. Я вас лично кокну, просто не сейчас. Чуть-чуть позже. Как вам такая правда?