Книга Кира: Как я стала его мусором, страница 31 – Кира Невин

— Сколько?

Я опустила глаза и тихо ответила:

— Я бесплатная… используйте меня как хотите.

Он не стал тратить время. Поставил меня раком прямо у машины, грубо вошёл в меня сзади и выебал жёстко и быстро. Когда он кончил мне внутрь, он даже не сказал ни слова — просто застегнул ширинку и уехал.

Я стояла на четвереньках, чувствуя, как его сперма вытекает из меня, и тихо шептала:

— Спасибо… спасибо, что использовали меня…

За вечер меня использовали ещё четверо незнакомых мужчин. Один заставил сосать прямо на капоте своей машины. Другой просто помочился мне в рот. Третий трахнул в жопу, не используя смазку. Я принимала всех. Я благодарила каждого.

Когда ты наконец забрал меня обратно в машину, я была вся в сперме, слюнях и грязи. Ты посмотрел на меня и сказал:

— Кто ты теперь?

Я посмотрела ему в глаза и ответила без малейшего колебания:

— Я — публичная вещь, Господин.

Я готова быть кем угодно и где угодно.

Лишь бы ты смотрел.

Ты улыбнулся и погладил меня по мокрой щеке.

— Хорошая кукла.

Это был очень важный психологический поворот. До него я ещё иногда держалась за мысль, что всё происходящее связано с конкретной зависимостью, с конкретным человеком, с частной мрачной историей. После него стало ясно: роль уже способна жить сама по себе, переходить из рук в руки, существовать без объяснений и без контекста.

После этого город перестал казаться мне нейтральным. Улица, кафе, парковка, ночной парк — всё могло стать продолжением одной и той же логики. Я больше не входила в общественное пространство как равная другим. Я входила в него уже как обозначенная, выведенная в особый режим существования.

И, пожалуй, именно здесь старая жизнь окончательно потеряла право называться моей параллельной реальностью. Параллельных миров больше не было. Был один мир — просто раньше я жила в нём сверху, а теперь переместилась вниз.

Слово «кукла» долго казалось мне пределом деградации, пока однажды ты не заменил его другим — более холодным, более окончательным. В кукле ещё сохраняется оттенок вещи, которую хранят, украшают, иногда берегут. В мусоре нет даже этого. Мусор нужен только в момент использования или выбрасывания. В нём нет достоинства, образа, формы, которую стоит поддерживать.

И именно поэтому новое имя подействовало на меня так сильно. В нём не осталось даже красивой тёмной эстетики подчинения. Оно было грубым, низким и почти бухгалтерским по точности. Я вдруг увидела последнюю ступень процесса: когда тебя определяют не через страсть, не через исключительность и не через связь, а через остаточность.

Принять это имя означало отказаться от последнего самоутешения. Больше нельзя было думать о себе как о чьей-то редкой, тёмной, особенной игрушке. Нужно было признать гораздо более неприятную правду: я согласна существовать и в статусе того, что можно использовать без уважения к форме и истории.

Ты больше не называл меня куклой.

Ты просто сказал однажды вечером, когда я стояла на коленях перед тобой, вся в слюнях, сперме и пепле:

— С сегодняшнего дня ты — мусор.

Настоящий.

Не игрушка. Не кукла. Мусор.

И ты сама будешь просить меня обращаться с тобой соответственно.

Я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно щёлкнуло и встало на место.

Я уже не сопротивлялась. Я уже не играла. Я была мусором.