Книга Шесть дней в Бомбее, страница 77 – Алка Джоши

— Это уже слишком! – Сестра вскочила со стула и уставилась на меня сверху вниз. – Ты немедленно заберешь свои вещи из шкафчика. И никаких рекомендаций от меня не получишь.

Не сводя с нее глаз, я встала. Помедлила, стараясь унять дрожащие ноги.

— Мисс Новак была мне подругой. Такой доброй и такой очаровательной. Она много значила для меня. И для Индии. Я буду ужасно по ней скучать.

Старшая медсестра, вспыхнув, отвела глаза и снова затеребила крестик.

Я как в тумане дошла до кладовой. Неужели мне только что удалось постоять за себя? И за Миру? Она великодушно предложила мне свою дружбу, смешила меня, даже страдая от боли, говорила приятные слова, благодарила за заботу. Она многому меня научила. Ее рассказы могли поначалу показаться бессвязными, но в итоге приводили именно в ту точку, в какую она хотела. Как-то я заметила, что она рисует что-то в блокноте. Тогда она, не отводя глаз от листа, сказала:

— На то, чтобы на кардамоне выросли зеленые стручки, нужно от трех до пяти лет. Они вовсе не похожи на те сушеные коробочки, которые мы ломаем, чтобы высыпать семена в чай, буфри или куриное карри. Этому меня научила одна фермерша из Кералы. – Убедившись, что я слушаю, она продолжила. – Жозефина однажды попросила меня быстренько набросать что-нибудь для клиента, которому очень хотелось приобрести мою картину. Я ответила, что не могу. Она возразила, что Пикассо создает до сотни работ в год. А я в ответ рассказала ей про стручки кардамона. Как много времени им требуется, чтобы набраться сил. Понимаешь, Джо, сказала я, я могу быть индианкой, могу быть европейкой, но не той и другой одновременно. Здесь, в Индии, я индианка. Я кардамон.

Развернув альбом, Мира показала мне набросок. Девушка на листке смутно напоминала меня. Я взяла у нее альбом и стала рассматривать рисунок. Это было все равно что смотреться в зеркало. У девушки с рисунка тоже было полуанглийское-полуиндийское лицо.

В голове, словно лязг карусели, гремели слова сестры: «ты оставила на видном месте шприц и пузырек с морфином».Как мне было снести это обвинение? Как жить, зная, что я совершила жуткую ошибку? Ты ушла из палаты, ушла из палаты, ушла из палаты.

Мне припомнились мамины слова.Во всем обвинят тебя.

Я открыла свой шкафчик. Сшитая мамой шоколадного цвета юбка с узором «елочка», бежевая блузка, которую мне отдала коллега в Калькутте, туфли «Бата» на низком каблуке. Пара кофейного цвета чулок. Запасной фартук. Никаких фотографий – ни экзотических краев, ин знойных красавцев, ни хохочущих друзей. Я два года проработала в «Вадиа», а мне и показать нечего. Как бы мне хотелось, чтобы рядом была Мира! Мы бы посмеялись над фартуком, в который меня можно было завернуть целиком. Я представляла, как бы блестели ее глаза, как пламенели щеки. Надев юбку, я застегнула блузку, натянула нитяные чулки, сложила и убрала в рюкзак форму.

Когда я закрывала шкафчик, в кладовую вошла Ребекка.

— Покидаешь нас? – спросила она так безмятежно, будто интересовалась, заметила ли я, что маки уже расцвели.

Можно подумать, я уходила по собственной воле. Она сняла шапочку, распустила волосы, ссыпала шпильки в карманы и посмотрела на себя в висевшее на стене зеркало. Встряхнула светло-каштановыми волосами, и без того красиво струившимися по плечам.