Книга Шесть дней в Бомбее, страница 42 – Алка Джоши

— Конечно, сестра. Я как раз собирался уходить. – Отец со шляпой в руках подошел к постели Миры и поцеловал ее в лоб. – Brzo se uzdrav.

Когда он ушел, я стала готовить для Миры укол, но она остановила меня.

— Я просто притворялась, чтобы он побыстрее убрался. Терпеть не могу, что он вечно оправдывает мать.

— О.

Мира взяла лежавшие с ней рядом альбом и уголь.

— Папа все припоминает мне Филипа. – Она постучала углем по альбому. – Мы с ним выросли вместе. Он был мне как старший брат. Я в какой-то мере надеялась, что между нами вспыхнет страсть. Но этого не случилось. Филип не трогает меня. И в итоге это к лучшему. – Она взглянула на меня и снова начала рисовать. – У него нет никаких амбиций. Никакого желания чем бы то ни было заниматься. А у меня этого всегда было в избытке. Просто выше головы. Мечты у меня огромнее, чем эта комната, Сона. Чем вся больница, чем вся Индия. Я хочу так много! И так часто! – Она вздохнула. – Бывало с тобой такое?

— Да, – к собственному удивлению, ответила я.

Впервые я заговорила об этом вслух.

— Я знала, – обрадовалась Мира. – Но хотела, чтобы ты сама это озвучила. – Она быстро задвигала углем по бумаге. – Иногда я думаю, что лучшее в себе Филип прячет, не желая делиться со мной. – Она подняла на меня свои большие глаза. – Но что, если это не так? Что, если ничего большего в нем просто нет? Если он всего лишь пустышка, как сказала бы Гертруда Стайн? Я полагала, Филип бросил медицину, потому что внутри него живет какой-то иной, великий Филип. Который, как и я, хочет для себя чего-то выдающегося. Так я и сказала матери. Но она не купилась. «Выйти замуж за двоюродного брата? Это же скандал! Ваши дети родятся отсталыми. Почему бы тебе не выйти за князя или барона?» Но я не хотела выходить ни за барона, ни за князя. Я хотела лишь писать. Быть художницей. Великой художницей. И все. Почему она этого не понимала? Почему не принимала меня такой, какая я есть? А лишь видела то, что хотела видеть? – Мира вскинула руки, выронила уголь, тот упал на пол и раскололся надвое. – А теперь, когда она мне так нужна, она не приезжает, потому что я ее разочаровала. Не стала тем, кем она хотела.

Щеки ее раскраснелись. Я прямо физически ощущала ее досаду. У Миры было столько чувств, столько энергии, которую она хотела выражать в картинах. Чтобы близкие понимали ее лучше. Чтобы она была дорога им. Я села на край постели, чего никогда бы не сделала с другим пациентом, и впервые взяла ее за руку, не боясь, что она испачкает мне пальцы углем. Она же посмотрела на меня своими сияющими, пронизанными болью глазами. Потом выпустила мои пальцы, обхватила руками за шею, притянула к себе. И внезапно зарыдала. Я погладила ее по волосам. Такая юная, испуганная и одинокая. Да почему же ее упрямая мать не желает к ней приехать? А отец так занят собой, что навестил дочь всего раз. И где этот призрачный муж? Что он для нее сделал? Принес картины, когда она попросила? Точно, еще же альбом и уголь. Но куда подевалось его сердце? Где была его любовь?

Обняв Миру, я покачивала ее, пока она не затихла. Потом помогла ей опуститься на подушки.

Она попросила не делать ей укол, сказала, не нужно. Возможно, уже пошла на поправку. По крайней мере, мне хотелось так думать. Потому что я не решалась осуществить план доктора Мишры и надоумить ее поставить под вопрос схему лечения доктора Холбрука. Это было не мое дело.