Книга Шесть дней в Бомбее, страница 21 – Алка Джоши

Пока я ехала, шея и складки под коленками у меня взмокли от пота. Семья Индиры жила в бараке, который лет сорок назад построили для заводских рабочих. Ремонтом старого здания никто не занимался, древесина почернела, а кирпичи были все в выщерблинах. Уставшие рабочие спали прямо на полу опоясывающих дом открытых галерей, и мне приходилось через них переступать. Рядом стояла паан-вала, обклеенная афишами фильма, на который вчера звал меня Мохан, – «Дуния на мане». Такого Бомбея англичане не знали. Я стала искать квартиру Индиры. В цокольном этаже возле парикмахерской мне попалась узкая, провонявшая мочой и куркумой лестница. Зажав нос, я вскарабкалась на четвертый этаж. И по дороге все радовалась, как нам с мамой повезло найти дешевую комнату – которую мы важно именовали квартирой – в простом двухэтажном здании возле железной дороги. В любое время суток до нас доносились заунывные гудки, визг, шипение и пыхтение поездов. Через пару месяцев мы привыкли к этим звукам, но все еще вздрагивали вместе со зданием, когда мимо проносился состав. Зато пахло у нас лишь горящим углем, и к этому я вскоре привыкла.

Я постучала в некогда зеленую дверь. Краска облупилась, из-под нее проглядывала прежняя, голубая. А там, где отвалились оба слоя, виднелось дерево. Все стены были в красных плевках любителей паана.

Дверь приоткрылась, и в щель выглянул мужчина с пухлыми щеками и оспинами на носу. К его ноге жалась девочка лет двух-трех. Застенчиво улыбнувшись мне, она стала наматывать на руку розовый подол. Я вспомнила, как, показывая десны, улыбался Раджат, и что-то кольнуло у меня в сердце. Как приятно было во сне прижиматься к его крохотному тельцу. Я ужасно скучала по нему, когда он умер, но ради мамы старалась не подавать виду. Только когда я сталкивалась с маленькими детьми, воспоминания всплывали из глубины, словно ныряльщики, жадно хватающие ртом воздух. Вспоминалось, как он смеялся, будто икал, как любил ерошить мне волосы. Я сглотнула.

Муж Индиры был одет в светло-коричневые брюки и клетчатую рубашку с короткими рукавами, из-под которой виднелась некогда белая майка. Он как раз застегивал на запястье серебристые часы с медными вкраплениями по краям. Смотрел он хмуро, между кустистыми бровями залегли две глубокие складки. Оглядев меня с ног до головы и заметив длинную юбку и блузку, он, очевидно, сообразил, что я наполовину Ангреджи. Лучше бы я отправилась сюда в мамином сари.

— Намаскар. Я ищу Индиру.

— Она болеет.

— Но она не позвонила в больницу. Мы волновались.

— Ей слишком плохо, не может говорить.

Он сверлил меня своими черными глазами. У меня задрожали колени. Я всегда гордилась тем, какая я смелая, а сейчас испытывала тот страх, что Индире приходилось переживать каждый день. Я глянула на девочку. Той уже наскучило смотреть на незнакомку, и она ушла в комнату.

— Можно ее увидеть? Мне нужно знать, придет ли она вечером помочь мне с пациентами.

Я приврала, но, по сути, не так уж сильно. У Индиры имелись свои больные. Я так сильно сжала руки в кулаки, что на ладонях отпечатались маленькие полумесяцы от ногтей. В ушах звенело, но я знала, что никто больше этого не слышит: я, подобно собаке, чувствовала опасность раньше человека.

— Она спит. А я ухожу на работу. – Муж Индиры проскользнул сквозь приоткрытую дверь на лестницу и захлопнул ее за собой.