Книга Тайна поместья Эбберли, страница 188 – Анна Свирская

— Письмо, – произнесла Айрис. – Почему оно было в кармане? Это же было его единственное доказательство.

— Непонятно. Годдард тоже про это спрашивал.

— И что Руперт говорит?

— Ничего. Но Годдард считает, что эти детали не имеют большого значения. Руперт всё равно закончит свою жизнь в тюрьме. Или на виселице.

* * *

Сначала он думал, что зря согласился на встречу со своим драгоценным братцем, но в итоге был этому даже рад. Потому что в нём снова проснулась та самая ненависть. Раскалённая, жгучая, такая сильная, что он перестал чувствовать что-либо ещё. Наконец-то перестал… Он понимал, что «обезболивающий» эффект будет недолгим, но хотя бы сейчас он был избавлен от того, что мучило его все эти дни: от страха, тревоги и стыда, от обиды, от злости на самого себя. Хотя бы сейчас он перестал гадать, какой приговор вынесет ему судья и кто прикончит его первым: палач или болезнь.

Он даже чувствовал что-то сродни удовлетворению – когда вспоминал лицо Дэвида. Тот выглядел таким потерянным и жалким, когда услышал, как Клементина себя повела и что если бы она отнеслась к нему по-человечески – если бы не была такой высокомерной сукой! – то всё могло бы сложиться иначе.

Да, это того стоило. Даже если он выдал что-то, чего не стоило раскрывать, это того стоило.

Всё равно перед ним сидел всего лишь Дэвид, не инспектор и тем более не судья.

Он не хотел больше ничего рассказывать, но когда видел перед собой проклятого «братца»…

Ненависть извивалась внутри него, как червяк, и её тошнотворные содрогания были невыносимы. Слова сами собой вырвались у него изо рта, а потом ещё и ещё… И чем больше отвращения и боли он видел в глазах Дэвида, чем более бледным становилось его лицо, тем больше хотелось говорить. Он едва заставил себя остановиться.

Дэвид, не дождавшись, что-то спросил… Он не помнил, что именно, и это не имело значения. Он на всё отвечал одно: «Я не помню», – и улыбался. Улыбался так, что Дэвиду было ясно: он всё помнит, но не скажет, просто из удовольствия отказать ему, оставить в неведении, заставить мучиться незнанием.

— Я не помню, – произнёс он во второй, третий, пятый раз.

Сейчас, когда его вернули в маленькую холодную камеру, он по-прежнему повторял «Я не помню» одними губами. Так приятно.

И эти слова были даже не совсем ложью. Несколько мгновений – тех самых мгновений – как будто смазались. Он знал, что они были, знал, что сделал, но не помнил их по-настоящему. Как будто наблюдал за другим человеком.

А когда всё закончилось, точно спала пелена. Он очнулся и видел всё с необыкновенной четкостью. Мысли приобрели резкую, пульсирующую ясность.

Почему-то он думал не о том, что совершил и как с этим быть, а о том, как это оказалось легко. И как быстро всё произошло. Она просто повалилась вперёд, даже не вскрикнув, только издала какой-то слабый и удивлённый звук, точно поверить не могла, что он мог это сделать.

Её шатнуло, и она упала на газон слева от дорожки, а потом он…

Он развернулся и пошёл к дому. И только через десяток шагов сообразил, что так и держит в руках нож.

Он подумал, что надо вытереть его и выбросить, но в кармане был только платок с монограммой. Если бы был обычный… Или чужой…

Мысли, словно внутри всё сильнее раскручивался какой-то механизм, убыстрялись, дойдя до бешеной, лихорадочной скорости.