Но я сам осквернил ложью всё то светлое, о чём мы мечтали. Я обманул многих достойных людей и годами пользовался именем, деньгами и прочими благами, которые мне не принадлежали. Вина тяготит меня, с каждым годом всё больше и больше, а стыд вгрызается в кости, точно черви. В своё оправдание могу сказать лишь, что принял это решение в миг слабости, в миг затмения, когда разум мой был спутан и охвачен паникой.
Тогда в госпитале, в палате для безнадёжных, я очнулся в ужасе, в глубочайшем ужасе. Я не видел ничего, не мог даже понять, закрыты или открыты мои глаза, есть ли они у меня. Я не чувствовал своего тела, а когда попытался кого-нибудь позвать, понял, что и ртом своим не управляю, не ощущаю его, а вместо лица у меня комок боли. Остался лишь слух, и тот был искажён. Видимо, я всё же как-то трепыхался, может быть, стонал, потому что сестра поняла, что я пришёл в себя. Она не стала говорить мне всю правду, чтобы не волновать, сказала лишь, что я сильно пострадал, весь в бинтах и мне нельзя шевелиться. Я ничего не заподозрил. Я был контужен и страдал от последствий кровопотери, потому не способен был мыслить здраво. Я даже не помню, сколько времени прошло до того дня, как со мной заговорил Фрэнсис. Всё смешалось.
Не хочу, чтобы мои слова прозвучали так, словно я перекладываю ответственность на Фрэнсиса. За свою ложь несу ответственность я и только я, но, не будь его, мне бы никогда не пришло в голову выдать себя за другого.
Фрэнсис был честен со мной. Он сказал, как на самом деле обстоят дела: даже если я выживу, я никогда не смогу ходить и, возможно, даже сидеть самостоятельно, один глаз потерян, а второй может спасти лишь чудо, у меня нет нижней половины лица. Кто-то должен был круглосуточно ухаживать за мной, потому что самостоятельно я не мог даже есть и пить. После снятия бинтов я смог питаться болюсами из протёртой пищи, которые нужно помещать почти сразу в горло; но когда я только очнулся, всё было гораздо, гораздо хуже. Я был абсолютно беспомощен. Фрэнсис спросил, есть в Англии кто-то, кто сможет обо мне позаботиться, потому что если такого человека нет, то моя судьба незавидна. В лучшем случае меня перепоручат заботам специального учреждения, где в муках и зловонии оканчивают жизнь такие, как я.
Ещё он сказал, что ты обязательно приедешь, если узнаешь о случившемся, бросишь всё, если придётся, порвёшь с семьёй и приедешь. Он спросил, неужели я хочу сломать твою жизнь, неужели я хочу, чтобы ты день за днём, месяц за месяцем выносила за мной судно. Такого я для тебя, конечно же, не хотел.
У Фрэнсиса было готово спасительное решение. Он уже сказал, что я – капитан Питер Этеридж, мне нужно лишь не отрицать этот факт. Фрэнсис был уверен, что Этеридж погиб и спустя столько времени уже не будет обнаружен ни живым, ни мёртвым. Я знал про обстоятельства жизни Этериджа достаточно, чтобы не возбудить подозрений, знал, как выглядит его подпись; близких родственников он не имел, а сослуживцев никто и не подумал разыскивать, да и вряд ли это было тогда возможно. В том хаосе, что царил тогда в перегруженных госпиталях, совершить подмену оказалось просто. Ни у кого не возникло сомнений. Вот так я и стал Питером Этериджем, а Генри Тиндалл погиб, принеся тебе своей смертью немало страданий. Но я ободрял себя тем, что о моей смерти ты не будешь тосковать вечно, а узнай ты, что я жив, твои мучения могут затянуться на годы.
Фрэнсис говорил, что я совершаю благородный поступок, но в том не было ни капли благородства, один лишь страх. Страх окончить дни в грязной и смрадной богадельне, запертым в тюрьме своего бесполезного тела. Страх, что ты, узнав обо мне, совершишь что-то непоправимое, искалечишь свою жизнь так же, как раны искалечили мою.
Это был тяжёлый шаг – отказаться от того, кого любишь больше себя. Но я это сделал. И ты имеешь полное право отказаться от меня сейчас. Это не изменит моих чувств к тебе ни на каплю.
Сейчас я оглядываюсь в прошлое и думаю, откуда в том юноше, почти ребёнке, могло зародиться столь глубокое и беззаветное чувство, любовь столь сильная и яркая, что её свет десятки лет спустя всё ещё согревает умирающего старика. Только она спасала меня все эти годы, не давала сойти с ума от боли и одиночества, от постыдной беспомощности, от отчаяния, от всех тех демонов, что терзают прикованного к инвалидному креслу человека.
Другим способом сохранить рассудок стали рассказы – я выдумывал истории, чтобы воспоминания и сожаления не сожрали меня изнутри. В некоторые я вплетал кусочки из своего прошлого, точнее, из прошлого Генри Тиндалла. Огромная библиотека в Клэйхит-Корте. Дом с семью башнями. Бесценный часослов, который Родерик показал мне втайне от вашего отца. Озеро, куда мы летом ездили на пикники, и окружающий его лес. Однажды мы с Родериком забрались на дерево и так заболтались, что вы с Фрэнсисом и мистером Роу нас потеряли. Мы говорили о сказках и легендах – определяют ли они дух и ценности создавшего их народа или, наоборот, отражают имеющиеся.
Именно по этим кусочкам твой брат и заподозрил, что Питер Этеридж не тот, за кого себя выдаёт. Моё упущение – я решил, что мои рассказы, выходившие небольшими тиражами, не прочитает никто, кто знал меня в прошлой жизни. Хотя не исключаю, что в глубине души я этого жаждал, намеренно оставлял улики в надежде, что меня кто-то разоблачит, узнает… И кого я обманываю, когда говорю «кто-то»? Конечно же, я думал о тебе, Вайолет.
Но ты вряд ли читала мои книги. Я хорошо знаю твой вкус, тебе бы мои истории не понравились. Но, готов биться об заклад, ты обожаешь Агату Кристи и Дороти Сейерс. Я легко могу себе представить, как ты читаешь до поздней ночи истории про Пуаро – точно так же, как читала сборники про отца Брауна, которые специально для тебя покупал Джулиус.
