Книга Танец теней, страница 87 – Яков Осканов

У следующей двери я остановился, заметив пулевое отверстие в косяке. Тут же вспомнились слова Ильи Петровича о ссоре Стужина с профессором и о выстреле, которым хозяин дал ясно понять Августу Альбертовичу, что шутить не намерен. След говорил сам за себя: выходит, Вернер ничего не приукрасил, описывая ту ночь.

Это была дверь в Сонины покои. Они состояли из двух основных комнат — игровой и спальни. К ним примыкали небольшая ванная и уборная; я заглянул и туда, но ничего примечательного не обнаружил.

Игровая была залита полуденным светом, просачивавшимся сквозь тонкие занавески и мягко растекавшимся по полу. Я подошёл к окну, под которым стоял низкий столик. На нём лежал раскрытый альбом для рисования. На верхнем листе были карандашные наброски: липа, собака у крыльца, силуэт усадьбы. Линии неуверенные, но в них чувствовалась старательность детской руки.

Я повернулся к стене с полками. На них сидели куклы — фарфоровые, в платьях из шёлка и ситца. Чуть ниже стоял игрушечный кухонный гарнитур: оловянные чайнички, эмалированные блюдца и маленькая кастрюлька. Друзей в усадьбе у Сони не было, и этот мирок заменял ей их.

В углу стоял невысокий рояль с плотно закрытой крышкой. На пюпитре лежала тонкая тетрадь с простыми пьесами. На стенах висели детские рисунки — ветка рябины, лодка на озере. Между ними — портрет матери, написанный маслом: строгий, но тёплый взгляд, тёмное платье, гладкая причёска. Внизу отыскалась подпись: Серов. После картины Дубовского я не особо удивился.

Я прошёл в спальню. Здесь царил полумрак: дневной свет пробивался лишь тонкой полосой между задёрнутыми занавесками. Над низкой кроватью висел кружевной балдахин, на полу лежал коврик с орнаментом в русском стиле. На спинке стула — шёлковая детская шляпка с лентой.

В комоде и шкафу хранился её гардероб — платья и кофты, всё разложено по порядку. У стены стояло трюмо; на нём — щётка, маленькое зеркальце и фарфоровая вазочка с засохшим букетиком ромашек и васильков. На полке рядом лежали аккуратно собранные гербарные листы: Соня и впрямь была прилежной ученицей, о чём писал Вернер.

У кровати стояла тумба с ночником и стаканом с бурым налётом воды. На подоконнике лежали два гладких речных камня. На скамье — пяльцы с начатой вышивкой красной нитью.

В общем-то больше осматривать было нечего. Я замер посреди комнаты, ещё раз внимательно оглядел её. Потом присел на кровать, чтобы спокойно (спокойно ли?) обдумать неутешительные выводы, которые теснились в голове.

Дом открыл мне прошлую жизнь его обитателей, но я так и не нашёл ни зацепок, ни следов, которые могли бы пролить свет на судьбу Сони и её отца. Два года подготовки, долгий путь, недели поисков — и вот тупик. Где искать дальше? В Тальминске? В бумагах Вернера? В деревнях, откуда брали работников? Мысли перебирали возможные направления и каждый раз упирались в глухую стену. Всё, что можно было проверить, уже проверено.

Я ощутил горечь напрасного труда. Всё, ради чего я жил в последнее время, рушилось: дорога, трудности походной жизни, каждое усилие — всё оказалось впустую. Силы растрачены, а время безвозвратно утекло. В сердце росла пустота, и вместе с ней — мучительное чувство собственной беспомощности.

Однако и уходить отсюда, не получив ответов, казалось немыслимым. Слишком долог был путь, слишком велика цена, чтобы признать поражение и вернуться ни с чем. А вдруг я упустил нечто очевидное?