Книга Шах и мат, страница 88 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Давай оставим этот разговор, милая Элис; сейчас не время. Завтра я приду за час до ужина, и мы сможем спокойно все обсудить. Уверен, что склоню тебя на свою сторону. Заметь, речь не идет о том, чтобы обижать Лонгклюза. – Тут Ричард усмехнулся. – Я лишь сказал – и я на этом настаиваю, и приведу доказательства, – что это знакомство для нас нежелательно. По наивности мы впустили его в дом; теперь мы должны просто отказать ему от дома. А сейчас прощай, дорогая, мне пора.

Ричард поцеловал сестру – она поцеловала его. Он сбежал вниз по ступеням – она еще мгновение хмурилась. Дик поссорился с мистером Лонгклюзом – это ясно; так размышляла Элис, стоя у окна, прижимая к губам пальчик и наблюдая, как ее брат садится на породистую лошадь, которая более двух часов носила его легким галопом по Роттен-Роу^[47], прежде чем доставила в Мортлейк. Теперь, на глазах Элис, Ричард уезжал.

Почти до восьми вечера мистер Лонгклюз прокорпел над злосчастной закладной. Он осторожничал, придерживал решение; могли ведь, в самом деле, возникнуть определенные обстоятельства, и тогда он блеснул бы, выручив почтенного баронета из финансовой ловушки.

Был именно тот час, когда птицы заводят вечерние песни, когда каждый предмет возвеличен касанием горизонтального солнечного луча. И мисс Арден не утерпела – надела шляпку и выбежала в сад. Окруженный каменной стеной, он состоит из трех террас; посажены здесь типичные для Англии фруктовые деревья, столь старые, что плоды их измельчали вполовину от изначального размера. Высокие, с раскидистыми кронами, эти яблони, груши и сливы представляют в совокупности скорее лес, нежели сад; в листве, позолоченной солнцем, гнездится множество пичуг, и именно сейчас они взялись трепыхаться и щебетать, эти – развеивая, те – сгущая вечернюю меланхолию. Все деревья и кусты разрослись до размеров, неподобающих приличным сортам, и хороший садовник спилил бы их под корень еще лет пятьдесят назад. Однако было в этих величественных грушах с плотной, темной листвой, в этих чопорных вишнях, что вымахали выше положенного, нечто первозданное, а потому благородное; веяло домашним уютом от серебристых лишайников и мха на этих яблонях и сливах, давно забывших, что такое обрезка; притом же сад изобиловал всевозможными цветами. Впрочем, все говорило о безразличии к модным тенденциям. Не то чтобы здесь чувствовалось небрежение, нет – клумбы регулярно пропалывались, дорожки ровным слоем устилал гравий. Речь шла о сельской безыскусности, весьма милой и уж точно уместной. Деревьям позволялось ветвиться и устремляться макушками в небеса; плетистые розы карабкались по стенам, подбирались к калитке, пышной шапкой свешивались над входом. И не было числа очаровательным однолетникам (равно как и многолетникам), кои по старинке пестрели вокруг необихоженных кустов смородины и подступали к непролазному малиннику. Среди привычных плодовых деревьев попадались деревья непривычные – мирты-переростки, айва и мушмула, некогда популярная, ныне забытая. По верху стены местами вился плющ (позор для садовода), а в центре каждой из трех террас, на резном столбике, красовался циферблат солнечных часов – ровесник самого Мортлейк-Холла.

Наряду с приязнью и влюбленностью существует еще и женский каприз. Истинное поклонение, пусть даже тщательно замаскированное (а именно таково было поклонение мистера Лонгклюза) не останется незамеченным смышленой девицей. Не собираясь вознаграждать обожателя, девица не захочет и лишиться обожания. Ибо к досаде, которую испытывает благородная леди, вынужденная отвергнуть настоящую любовь, обречь преданного слугу на одинокие страдания, примешивается нечто похожее на жалость с толикой благодарности. Укольчик такого сорта, видимо, почувствовала Элис, потому и восстала, когда брат приговорил мистера Лонгклюза к изгнанию.