Книга Шах и мат, страница 51 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Итак, Ричард, что ты думаешь?

— Что тут думать! Это великолепно. Условия самые выгодные. Остается надеяться, что Элис не сглупит.

— Этого не будет – я прослежу, – заверил старик, косясь на письмо.

— По моему разумению, сэр, неплохо было бы подготовить Элис. Я взял бы это на себя и привлек бы леди Мэй. Я предлагаю данный шаг, зная, что моя сестра лелеет романтические мечты. Если к такой пылкой девице, как Элис, сразу применить родительскую власть, это едва ли принесет плоды.

— Я подумаю об этом; утро вечера мудренее. Тем более Элис приедет сюда только завтра к ужину. Она ведь ни к кому не питает особой симпатии, а, Дик?

— Нет, насколько мне известно.

— Сам увидишь: дело сладится. Да, сладится. Непременно, – заверил сэр Реджинальд.

Повисло молчание. Сэр Реджинальд обмозговывал другие свои не терпящие отлагательств дела. Заговорив, он опять стал подбираться к теме окольными путями.

— Что нынче в опере дают? Которую из танцовщиц считают лучшей? – поинтересовался старик, и глаза его плотоядно блеснули. – Я шесть с лишним лет в балете не бывал. А почему? Не мне тебе рассказывать, Дик. Сам знаешь, какую жалкую жизнь я веду. Бог мой! За мной следят; ко мне приставлены толпы шпиков! Не будь эти убогие столы да стулья собственностью моего брата Дэвида, их уже нынче описали бы и вывезли. Клянусь, что Крейвен, мой поверенный, отправил шерифу два уведомления, чтобы мебель твоего дяди не смели продавать за мои долги. Если бы не Крейвен, здесь бы и табуретки не осталось. А я – о небо! – сошел с поезда раньше времени, страшась ареста, и оставшийся путь домой – если эти руины можно назвать домом – проделал в почтовой карете, за исключением нескольких последних миль. Я не рискнул сообщить Крейтону о своем возвращении. Из Твайфорда, где я… где мне вздумалось провести прошлую ночь, я написал только к тебе одному. Я тешусь надеждой, что все уверены, будто я до сих пор во Франции. Да, таково положение вещей!

— Мысль о ваших страданиях, сэр, глубоко печалит меня.

— Я в этом не сомневаюсь и не сомневался, Дик, – с энтузиазмом подхватил сэр Реджинальд. – Жизнь моя – истинный ад. Во всей Англии мне голову негде приклонить. Я непрестанно терплю худшие из унижений и мучаюсь, как не мучается в преисподней и самый отпетый грешник. Я знаю, что ты сочувствуешь мне. Ты не можешь спокойно смотреть, как твоего отца превращают в парию, как он, несчастная жертва афер, вынужден скитаться, всем чужой и чуждый. И вот что я скажу тебе прямо сейчас, Дик, ибо за тем я тебя и позвал: ни один сын, у которого есть хоть капля сострадания, хоть крупица совести, хоть песчинка благородства, не станет терпеть подобного, когда единым росчерком пера может прекратить отцовские мытарства и возвратить своего несчастного родителя к жизни и свободе от унижений! Итак, Ричард, тебе все известно. Я ничего не скрыл от тебя, и я уверен – нет, Дик, я знаю, знаю, – что ты не будешь наблюдать за медленной смертью своего отца, что поставишь подпись, которая освободит его. Ради бога, мой мальчик, говори! Неужели у тебя нет сердца и ты откажешь своему измученному отцу? Или ты хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени? Я люблю тебя, Дик, хоть ты в это и не веришь. И я встану, встану на колени; вот я уже встаю!