Книга Шах и мат, страница 49 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Сэр Реджинальд ткнул тростью в дверь гостиной, распахнув ее.

— Пари держать могу, что ничего не готово, – проговорил он.

Голос едва не срывался, недовольный, сердитый взгляд озирал комнату.

Дела, впрочем, обстояли не так плохо, как ожидал сэр Реджинальд. В камине теплился огонек, ибо даже летом хозяину Мортлейк-Холла было приятно живое тепло. Домашние туфли на котиковом меху грелись тут же, на прикаминном коврике, и любимое кресло стояло именно там, где надо.

— А, Крозер! Явился – не запылился! Помоги снять пальто да этот проклятущий шарф; шевелись! Я чуть Богу душу не отдал в вонючем экипаже, чтоб его. Не помню даже, как меня внесли в гостиницу. Сочувствие выражать не обязательно. Ты хоть и привилегированный, но все-таки воздержись. Я говорю, еле жив остался; то-то бы хлопот было тамошним безмозглым слугам, если бы я помер! Я переоденусь в другой комнате. Сегодня приедет мой сын. Смотри, впусти его, слышишь? Я намерен с ним встретиться. Сколько же это мы не видались? Два года, боже мой! И я жду к ужину лорда Уиндерброука; не знаю, в какой день, но очень скоро. Видимо, в пятницу. Скажи всем, чтоб не смели ложиться спать; не забудь, смотри!

И так далее и тому подобное. Сэр Реджинальд вел свой обычный монолог при старом камердинере, и глумился над ним, и ворчал, вновь водворяясь у себя в гостиной с альманахами, вином и газетами.

Ночь опустилась на гнетущий Мортлейк-Холл, равно как и на сверкающий огнями Лондон. Сэр Реджинальд прислушивался – не подъехал ли сын? Вопреки своим заявлениям, от разговора с Ричардом он ожидал кое-каких – и даже серьезных – результатов. Отлученный от дома на целых два года, без содержания, вообще без средств, если не считать полутора сотен фунтов в год, этот упрямец, этот изверг уже наверняка стал как шелковый!

И старик, сотрясаемый нервной дрожью, глядел на дверь и напрягал уши. Сын опаздывает: это добрый знак или дурной?

Лондон, даже по ночам тонущий в гуле голосов и грохоте экипажей, озаренный газовыми фонарями, не мог бы сильнее контрастировать с лесистыми окрестностями безмолвного и темного Мортлейк-Холла, чем ослепительная гостиная леди Мэй Пенроуз, где света было в избытке и где журчал приятный разговор желанных гостей, настроенных наслаждаться обществом друг друга, контрастировала с просторными сумрачными покоями, в коих сэр Реджинальд сидел в одиночестве, предаваясь тяжким думам.

Нет ничего заразительнее радости. Элис Арден, смеясь, несколько преждевременно решала, какие перчатки (речь шла о нескольких дюжинах пар) наденет в тот или иной день скачек. Лорд Уиндерброук принимал в выборе живое участие, и тем же был занят Вивиан Дарнли.

— Править, мисс Арден, будем мы с вашим братом – так распорядилась леди Мэй. Ричард – ужасный лихач; мне до него еще расти и расти, – сказал Вивиан Дарнли.

— Смотрите не опрокиньте экипаж с этим вашим лихачеством, – молвила Элис. – И не вздумайте допустить, чтобы лошади вышли из-под контроля, а то, знаете ли, меня уже дважды лошади несли.

— Это не удивительно: от мисс Арден голову теряют все живые существа, – заметил лорд Уиндерброук с игривостью, характерной для учтивого джентльмена пятидесяти лет.

— Прелестно сказано, Уиндерброук, – улыбнулась леди Мэй. – Кстати, Элис, где ваш брат? Я думала, сегодня он появится у меня.