Книга Шах и мат, страница 238 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Дядя Дэвид шел, ведомый бог весть куда своим болтливым спутником, который определенно знал этот квартал как свои пять пальцев.

Вдруг словно кто шепнул дяде Дэвиду на ухо: «Берегись!»

Дядя Дэвид застыл на месте.

— Eh, bien? ^[126] – спросил внимательный мосье Сен-Анж, тоже останавливаясь и чуточку сурово глядя ему в лицо.

— Я рассудил, что уже очень поздно, сударь; боюсь, если приму ваше любезное приглашение, то не успею вовремя вернуться в гостиницу, где меня наверняка ждут письма, которые я должен сегодня хотя бы прочесть.

— Сударь, неужели вы причините мне такое огорчение? Нет, сударь, вы не поступите со мной столь несообразно моим дружеским чувствам! – принялся укорять мосье Сен-Анж.

— Доброй ночи, сэр. Прощайте! – Дэвид Арден приподнял шляпу и хотел идти обратно.

Их разделяет менее двух ярдов. Учтивейший мосье Сен-Анж вдруг бросается к дяде Дэвиду с простертой рукой (есть ли в ней оружие, мне неведомо) и вопит свирепо:

— Вор! Он стащил мой кошелек!

К счастью, в это мгновение из переулка, до которого считаные ярды, появляются двое жандармов. Мосье Сен-Анж тотчас меняет тон.

— Ах, сударь, mille pardons! ^[127] Вот он, кошелечек-то! Все на месте, сударь. Простите мне мою ошибку столь же чистосердечно, как я простил вам вашу. Adieu! ^[128]

Мосье Сен-Анж, в свою очередь, приподнимает шляпу, пожимает плечами, кроит улыбку – и удаляется.

Уверенный, что избавился от сомнительного знакомого, дядя Дэвид пошел за жандармами; без них он еще долго, наверное, плутал бы по пустынным улицам.

Казалось, на замыслы мистера Лонгклюза льет свет само солнце. Восходила его звезда. Если злой гений, руководивший этим человеком, вел шахматную партию с ангелом-хранителем Элис Арден, результат был предрешен, и немного оставалось ходов до печального финала.

Дядю Дэвида и впрямь ждало в гостинице письмо. Написанное рукой барона фон Бёрена, оно было прочитано адресатом прямо в лобби, при свете газового рожка.

Вот что писал барон:

«Наш мир таков, что нам следует прощать друг друга и пересматривать многие свои поступки. В этой связи я прощаю вас, а вы – меня. Утром вы иначе оцените наш разговор и примете условия, которые я вам предложил и которые не могу изменить. Я подбираю каждому груз по силе. С богачей взимаю большие деньги, беднякам выписываю лекарства и делаю операции порой вовсе бесплатно! Как и я, вы в завидном положении – ни детей, ни жены, огромное состояние. Когда мне чего-то хочется, ничто меня не останавливает; полагаю, вы скроены по той же мерке. В данном случае мои труды велики; опасность, которой вы не придаете весу, значит для меня очень много. Сумма, мною названная, кажется крупной, только если не учитывать обстоятельства. В сравнении с моими капиталами она пустячна, в сравнении с вашими – ничтожна. Если же рассматривать нашу с вами ситуацию в целом, сумма эта не стоит даже упоминания. Разрушенное нынче вечером я легко восстановлю. У меня сохранились обе матрицы, и я могу сделать столько слепков, сколько пожелаю. Но я раскрошу матрицы молотком в прах завтра ровно в полночь, если до этого часа вами не будет принято мое щедрое предложение. Я пишу к человеку чести. Мы друг друга понимаем.

Эммануил фон Бёрен».

Значит, крах не окончательный; притом есть время на консультации и раздумья. В письме (сколь ни резки были выражения, избранные бароном) дядя Дэвид усмотрел жесткую логику, имевшую право на существование.