Книга Шах и мат, страница 235 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

С криком дядюшка Дэвид метнулся к очагу, надеясь предотвратить катастрофу, – но было поздно. Барон, подверженный таким припадкам, скрежетал зубами, вращал глазами, топал в необузданной ярости. Маски, эти бесценные вещественные доказательства, восстановлению не подлежали. Ярость охватила дядю Дэвида; целое мгновение он балансировал на грани, однако все-таки не нанес удара барону. Затрудняюсь сказать, что было бы, если бы дядя Дэвид не обуздал себя.

— Получили? – бушевал барон. – И что теперь? Вдесятеро большая сумма не приблизит вас к цели, сэр. Вы, наверное, думали, что я тут всю ночь буду с вами торговаться и под конец уступлю? Каков мой ответ? Прах ваших расчетов – под моими ногами! К кому вы теперь обратитесь? Что станете делать?

— Например, заявлю в полицию, – сдерживая гнев, процедил дядя Дэвид. – Все расскажу – и про слепки, и про остальное. Как знать, может, своими показаниями я добуду недостающие улики?

— А я против вас выступлю как свидетель, – проговорил поостывший барон. – Буду все отрицать. Присягну, что подземелье, маски и прочее вам приснилось. Помогу вашим родственникам объявить вас недееспособным – а вы ведь человек при деньгах.

Дядя Дэвид ответил не сразу. Барон представления не имел, что испытывал на прочность своего английского гостя. Дядя Дэвид, поразмыслив хорошенько, ограничивается следующей фразой:

— Мне нужно кое с кем проконсультироваться. Вы непременно получите от меня известие.

Кипя от негодования, Дэвид Арден покидает приемную. Он боится заплутать в этом странном доме и потому, свесившись через перила лестницы, громко спрашивает:

— Есть тут кто-нибудь?

Оказывается, старуха-экономка дожидалась в холле; она приходит на зов – и вот дядя Дэвид снова на улице.

Ясно было, что час уже поздний; впрочем, точное время не интересовало Дэвида Ардена. Хотя он почти не ориентировался в этом квартале, однако, взвинченный, негодующий, решил, что перед возвращением в гостиницу следует успокоить нервы ходьбой. Медленными шагами мерил он эти старинные улицы, в эпоху Регентства столь многолюдные. Здания здесь были высоки, с фронтонами на фасадах; окна светились лишь кое-где, темные очертания застили небо. Внезапно дядя Дэвид услыхал голоса – это из какого-то низкопробного театришки высыпала на тротуар целая компания. Прожигатели жизни направлялись в сторону дяди Дэвида, в игорный дом и трактир в конце улицы. И он увязался за полуночниками, вошел в открытую дверь и очутился в коридоре, где освещение не грешило чрезмерной яркостью. Левая дверь вела в обеденный зал, но компания почти в полном составе устремилась дальше, туда, где коридор разветвлялся, предоставляя доступ к рулетке.

И вот дядя Дэвид, поддавшийся любопытству, следует в хвосте компании – а некая фигура ее обходит и обгоняет, чтобы первой проскочить в игорный зал.

Дядя Дэвид потрясен: да ведь это сам мистер Лонгклюз! Или померещилось? Дядя Дэвид останавливается; фигура исчезает за дверью. Опомниться удается не сразу, но, едва это происходит, дядя Дэвид спешит следом. Игроки, как водится, охвачены азартом. По ту сторону стола над кучкой одержимых тот, кого дядя Дэвид узнал по легкому пальто, шепчет что-то на ухо одному из игроков, склонившись над ним. Вот он выпрямился; теперь, когда этот долговязый человек стоит анфас, дядя Дэвид уверен: это мистер Лонгклюз. Его руки скрещены на груди, он обводит помещение безразличным взглядом, никак не выделяя дядю Дэвида.