Книга Комната кошмаров, страница 65 – Артур Конан Дойль

Снаружи под яркими зимними звездами раскинулся современный Рим с длинной двойной цепью электрических фонарей, ярко освещенными кафе, мчащимися экипажами и оживленными толпами на тротуарах. Но внутри, в роскошно убранной комнате богатого молодого английского археолога, царил только Древний Рим. На стенах висели потрескавшиеся и потемневшие от времени осколки древних лепных орнаментов, из углов, гордо вскинув головы, сурово смотрели старые серые бюсты сенаторов и воинов. На стоявшем в центре комнаты столе, среди бумаг, фрагментов артефактов и орнаментов, возвышался знаменитый макет терм Каракаллы, реконструированных Кеннеди, который вызвал такой интерес и восхищение на выставке в Берлине.

С потолка свисали амфоры, на роскошном красном турецком ковре громоздились различные древности. Все до единой они были подлинными, очень редкими и ценными, поскольку Кеннеди, хоть ему и было чуть за тридцать, пользовался европейской известностью в этой области науки. Более того, он обладал изрядным состоянием, которое является либо роковым препятствием для научных занятий, либо, если человек обладает целеустремленностью, дает ему огромные преимущества в борьбе за известность. Кеннеди часто поддавался искушениям и оставлял науку ради развлечений, однако он обладал пытливым умом, способным на длительные сосредоточенные усилия, которые часто заканчивались внезапной апатией. Его красивое лицо с высоким белым лбом, хищным носом и чувственным ртом отражало компромисс между сильными и слабыми сторонами его характера.

Его товарищ, Джулиус Бергер, был человеком совершенно иного типа. Происхождение он имел необычное: отец его был немец, а мать – итальянка. Поэтому черты сильного и мужественного Севера причудливо сочетались в нем с грациозной мягкостью Юга. На загорелом лице сверкали тевтонские голубые глаза, над которыми возвышался массивный квадратный лоб, обрамленный густыми белокурыми локонами. Сильный и твердый подбородок был гладко выбрит, и его товарищ частенько замечал, что в нем было что-то, напоминавшее древнеримские бюсты, которые стояли по углам его комнаты. Под напористой германской силой всегда ощущалась итальянская утонченность, но улыбка его была такой честной, а взгляд такими искренним, что все понимали: это указание лишь на его происхождение, а не на подлинный характер.

По возрасту и репутации он находился на одном уровне со своим товарищем-англичанином, но его жизнь и научная судьба складывались куда труднее. Двенадцать лет назад он бедным студентом приехал в Рим и жил на небольшую стипендию ученого-исследователя, которую ему назначил Боннский университет.

Медленно и мучительно, с огромной целеустремленностью и упорством взбирался он по лестнице признания, пока наконец не стал членом Берлинской академии. Были все основания полагать, что вскоре он возглавит кафедру в одном из крупнейших университетов Германии. Однако целеустремленность, позволившая ему достичь одного уровня с богатым блестящим англичанином, стала причиной того, что все, не относящееся к его работе, оставалось вне зоны его интересов. Он ни разу не прервал своих научных изысканий, чтобы постичь правила жизни в обществе. Его лицо оживлялось лишь тогда, когда он заговаривал о своей работе. В остальное время он смущенно молчал, болезненно ощущая свою непросвещенность в других областях жизни и избегая светских разговоров, являющихся удобным прибежищем для тех, у кого нет собственных мыслей.