Книга Комната кошмаров, страница 26 – Артур Конан Дойль

— Доброе утро, Джимми! – кричит он поравнявшемуся с ним всаднику.

— Доброе, приятель, доброе!

— Далеко ли направляешься?

— В город, – стойко отвечает Джимми.

— Так-так, серьезно? Тогда хорошо тебе там погулять. Зайдем-ка ко мне, пропустишь стаканчик на удачу.

— Нет, – отвечает Джимми. – Не хочу пить.

— Ну, самую малость.

— Говорю же, не хочу, – злится пастух.

— Ну, если не хочешь, так и не надо. Мне-то все равно, будешь ты пить или нет. Будь здоров.

— Ты тоже, – отзывается Джимми, но не успевает проехать и двадцать ярдов, как слышит за спиной голос.

— Слушай, Джимми, – говорит кабатчик, нагоняя его. – Сделаешь одолжение, когда приедешь в город? Я в долгу не останусь.

— Что такое?

— Мне, Джимми, письмо надо отправить. Очень важное, и никому другому я его не доверю. Но тебя я знаю, и если возьмешься его доставить, то у меня прямо камень с души спадет.

— Давай сюда, – лаконично заявляет Джимми.

— Оно не со мной, дома осталось. Пойдем ко мне. Тут недалеко, всего четверть мили.

Джимми неохотно соглашается. Когда они доходят до низенькой хижины, кабатчик весело приглашает его слезть с лошади и зайти внутрь.

— Давай письмо, – упрямится Джимми.

— Да я его еще не дописал. Ты посиди, а я мигом закончу.

Таким манером пастуха заманивают в пивную.

Наконец письмо дописывают и вручают Джимми.

— Ну что, Джимми, – предлагает кабатчик – давай на посошок за мой счет.

— И пробовать не хочу, – отказывается пастух.

— Вот ты, значит, как, – обиженно произносит кабатчик. – Слишком гордый, чтобы выпить с таким бедняком, как я. Так, давай-ка письмо назад. Чтоб я сдох, если приму одолжение от человека, который брезгует со мной пить.

— Ладно-ладно, приятель, не сердись, – смущается Джимми. – Давай наливай, да я поеду.

Кабатчик наливает примерно половину кружки чистого рома и протягивает пастуху. Едва тот ощущает знакомый запах, как желание выпить возвращается, и он залпом осушает кружку. Глаза его блестят ярче, лицо розовеет. Кабатчик внимательно на него смотрит.

— Теперь езжай, Джим, – говорит он.

— Спокойно, приятель, спокойно, – откликается пастух. – Я ничем тебя не хуже. Если ты ставишь мне выпивку, то и я могу поставить, да.

Кружка наполняется заново, глаза у Джимми блестят все ярче.

— Ну, Джимми, по последней за благополучие этого дома, – предлагает кабатчик, – а потом поезжай.

Пастух опорожняет третью кружку, и с нею испаряются все его моральные принципы и благие намерения.

— Послушай-ка, – говорит он слегка осипшим голосом, доставая из кисета чек, – вот, возьми, приятель. Кто бы ни проехал по дороге, каждого спроси, что он будет, и пусть пьют за мое здоровье. Когда деньги кончатся, дай мне знать.

И вот Джимми, расставшись с мыслью доехать до города, три или четыре недели валяется в пивной в состоянии крайнего опьянения и доводит до такого же состояния каждого проезжающего. Наконец в одно прекрасное утро к нему подходит кабатчик.

— Монеты кончились, Джимми, – заявляет он. – Пора бы тебе еще заработать.

Чтобы протрезветь, Джимми обливается холодной водой, вешает за спину одеяло и котелок, после чего едет на овечью ферму, где его ждет очередной год трезвости, оканчивающийся очередным месяцем беспробудного пьянства.

Все это, хоть и типично для беззаботной жизни австралийцев, не имеет прямого отношения к ущелью Джекмана, так что нам следует вернуться в этот идиллический уголок. Население его тогда редко пополнялось, а в то время, о котором идет речь, вновь прибывшие были еще более свирепыми и грубыми, чем первые поселенцы. В особенности это касалось двух головорезов, Филлипса и Мола, которые однажды заявились в поселок и застолбили участки на другом берегу ручья. Злобностью и забористостью богохульств, грубостью речей и поведения, а также презрением к общественным нормам они превзошли всех обитателей ущелья. Они утверждали, что приехали из Бендиго, и среди нас находились такие, кто желал бы, чтобы Носатый Джим снова вышел на большую дорогу и оградил нас от пришельцев вроде этих субъектов. С их появлением ежевечерние сборища в «Британии» и игорном доме стали еще более разнузданными. Буйные ссоры, нередко кончавшиеся кровопролитием, стали обычным явлением. Даже наиболее миролюбивые завсегдатаи распивочной начали всерьез поговаривать о том, что неплохо бы линчевать этих двух чужаков, ставших главными возмутителями спокойствия. Вот таким плачевным образом обстояли дела, когда в наш поселок, прихрамывая, вошел евангелист Элайес Б. Хопкинс, покрытый дорожной пылью и со стертыми ногами, с подвешенной за спиной лопатой и Библией в кармане молескиновой ^[7] куртки.