Книга Комната кошмаров, страница 23 – Артур Конан Дойль

Над толпой повисло гробовое молчание, потом послышался недоверчивый ропот, сменившийся жалостливым шепотом:

— Оставьте ее… бедная девочка… оставьте ее в покое!

Потом снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь жалобными женскими стонами и короткими криками отчаяния.

Ибо, читатель, мой Чарли, мой прекрасный, храбрый Чарли, холодный и мертвый, лежал на земле, все еще сжимая винтовку в коченеющих пальцах.

Я слышала слова сочувствия, слышала дрожащий от горя голос лейтенанта Дэзби, призывавшего меня крепиться, и чувствовала, как его руки осторожно отрывают меня от тела моего бедного возлюбленного. Я помню только это, и ничего больше, вплоть до того момента, как очнулась в гостевой комнате в Тойнби-Холле и узнала, что провела в бреду три недели после того ужасного дня.

Постойте! Неужели я больше ничего не помню?

Иногда мне кажется, что помню. Иногда я как будто припоминаю минуты просветления в темных скитаниях моего сознания. Мне чудится заботливая сиделка, входящая и выходящая из комнаты, а еще худое лицо без единой кровинки, заглядывающее в приоткрытое окно, и голос, говорящий: «Я поквитался с твоим красавцем женихом. Теперь осталось поквитаться с тобой». Звук этих слов кажется мне знакомым, словно я их уже слышала раньше, но все же они могли мне пригрезиться.

— И это все?! – воскликнете вы. – И только на этом основании истеричная женщина позорит в газетах безобидного ученого? На основании этих ничтожных улик она обвиняет его в самых чудовищных преступлениях?

Что ж, я и не надеялась, что эти события потрясут вас так же, как потрясли меня. Могу лишь сказать, что, если бы я стояла на мосту, по краям которого находились бы Октавий Гастер и самый свирепый тигр, который когда-либо бродил по индийским джунглям, я бы бросилась за защитой к дикому зверю.

Что касается меня, жизнь моя разбита навсегда. Мне все равно, как скоро она кончится, но, если мои слова отвратят от этого человека хотя бы одно порядочное семейство, я написала их не зря.

* * *

Через две недели после вышеописанных событий моя бедная дочь исчезла. Все поиски оказались безрезультатными. Носильщик на вокзале показал, что видел, как подходящая под описание молодая леди садилась в вагон первого класса с высоким худым джентльменом. Однако было бы слишком нелепым предположить, что она могла сбежать после недавно пережитого горя, причем так, что я ничего не заподозрила. Тем не менее детективы разрабатывают и эту версию.

Эмили Ундервуд

В ущелье Элайеса Б. Хопкинса называли «преподобным». Однако все понимали, что это своего рода почетный титул, обусловленный лишь его выдающимися качествами и не имеющий никакого юридического обоснования. У него было еще одно прозвище – «пастор», – весьма отличительное для человека в краю, где паства рассеяна, а пастыри малочисленны. Надо отдать ему должное, он никогда не утверждал, что получил хоть какое-то богословское образование или был рукоположен для церковного служения.

— Все мы трудимся во имя Господа, – как-то раз заметил он, – и совсем неважно, наняли нас для этого или же мы делаем это за свой счет.

Грубая образность этих слов как нельзя лучше соответствовала чаяниям обитателей ущелья Джекмана. Можно с уверенностью утверждать, что первые несколько месяцев его нахождения в нашем краю ознаменовались снижением употребления как крепких напитков, так и крепких выражений, столь характерных для маленького старательского поселка. Под его водительством старатели начали понимать, что возможности их родного языка не так ограничены, как они полагали, а точность передачи оттенков их мыслей и чувств не пострадает от отсутствия в их речи изощренных ругательств и богохульства.