Книга И гаснет свет, страница 127 – Влада Ольховская

Когда ей все же разрешили очнуться, она мало что помнила. Себя – да. Тот день – нет.

— Мне задавали очень много вопросов, – сказала она. – Но я не могла ответить. Говорить я тогда не научилась. Для письменных ответов была слишком слаба, слишком сильно у меня кружилась голова… Я больше слушала. Много думала. Мне пока не позволяли узнать, как я выгляжу, но о многом я догадывалась. Это было хуже, чем самые страшные мои кошмары.

— Ты пожалела о том, что выжила? – спросила Оля. Может, такие вопросы и запрещалось задавать неудавшимся самоубийцам, однако ей очень нужно было знать.

— Нет. Я пожалела о том, что пыталась. Я ведь слушала, что говорили обо мне, видела, что они делали… И я вдруг поняла, что люблю. Люблю мою маму, которая сумела пережить этот удар и ни разу не обвинила меня, даже когда приняла правду. Люблю моего папу, который постоянно был так уверен в том, что получится все исправить, что я и сама ему поверила. Люблю моих братьев и сестер, которые искренне считали себя виноватыми, хотя я никогда их не винила. Отсюда, из той ямы, в которой я оказалась, все мои былые беды виделись такими ничтожными, что я не понимала: почему я не справилась с ними? Я ведь могла! Я теперь точно знаю, что могла. Они не стоили того… Но я не могу изменить то, что чувствовала тогда. Такой вот замкнутый круг.

— Мне жаль…

— Я тоже сожалею. Знаешь, о чем больше всего?

— О чем?

— О том, что не произошло чудо. Что не случилась осечка, именно в этот момент! Я знаю, что мне бы хватило. Если бы пистолет щелкнул, но не выстрелил, я бы все поняла. Я бы отбросила его подальше, я бы расплакалась и побежала к маме… Я бы просила у нее прощения, а она бы не понимала за что, ужасно испугалась бы… И я бы никогда больше не попыталась, мне бы хватило предупреждения! Я бы так хотела все отменить, просто отменить… Но у меня не было моего чуда.

Оле хотелось сказать, что чудо все-таки было. Ведь при попытке суицида выживает ничтожно малый процент людей. Оля не бралась сказать наверняка, но в глубине души подозревала, что о своем решении жалеют все без исключения. Просто не все успевают осознать это – и у единиц появляется возможность все исправить.

Зачем говорить об этом Клементине? Она наверняка сама все знает. То, что задумывалось как слова поддержки, прозвучит как издевательство.

— Пистолет все-таки выстрелил, – продолжила она. – Обратного пути уже не было… Я не помню тот день, но я помню два звука. Они настигают меня снова и снова, как будто звучат во мне. Тот самый выстрел – и колокола.

— Колокола? – растерянно повторила Оля.

— Да. Неподалеку от нашего дома располагалась церковь. Маленькая такая церквушка, но с собственным колоколом… Я хорошо помню: он звонил в момент, когда я почувствовала прикосновение металла к коже. Как будто смеялся надо мной!

Или пытался предупредить. Но об этом Оля тоже промолчала.

Отныне Клементина держалась за жизнь обеими руками. Она никогда не плакала и не жаловалась – или пыталась это скрыть, чтобы пощадить родных, которым и так причинила слишком много боли. Прежнего недовольства своей судьбой больше не было, даже при том, что прошлое казалось воистину сказочным по сравнению с настоящим.

За второй шанс Клементине пришлось платить куда больше, чем многим другим людям с похожей историей. Восстановление лица шло болезненно и тяжело. Вспомогательные препараты неизменно приносили огромное количество побочек. Первая пересадка лица прошла трудно и… завершилась фиаско. Новое лицо не прижилось, началось отторжение тканей, Клементина на долгие месяцы оказалась в реанимации. Ее родные опасались, что уж теперь-то она сломается, но нет. Она восприняла обрушившийся на нее ужас со смирением, о котором иные в таком возрасте могут только мечтать.