Книга Рваные судьбы, страница 155 – Татьяна Николаева

Через месяц расследования и судебных разбирательств Захара признали виновным в краже четырёх пар солдатских сапог и осудили на десять лет тюрьмы.

Шура была убита, она не могла поверить, что такое возможно.

— Как десять лет? – говорила она, не веря в серьёзность всего происходящего. Ну не могли всерьёз осудить невиновного человека на десять лет. – За что? За недоразумение? Ведь вы все знаете, что он не виноват! Ну, ладно год, ну два, ну даже три. Но десять лет!

Она выкрикивала слова, сидя снова у начальника военного городка. Её руки дрожали, из глаз лились слёзы.

— Успокойтесь, Александра Григорьевна, – сказал начальник. Шура обернулась, чтобы глянуть, кому он это говорит. Она не сразу поняла, что он обратился именно к ней. Её никто ещё не называл по имени и отчеству. – Успокойтесь, выпейте воды.

Шура взяла протянутый стакан с водой и судорожно отхлебнула. Затем снова продолжала:

— Как же я могу успокоиться? Вам легко говорить. Вы сидите тут, на своём месте, а человека невиновного в тюрьму отправили на полжизни. Он что, убийца какой-то или предатель? Каково вам теперь спать-то будет? Спокойно, зная, что такую несправедливость учинили?

Начальник был недоволен такой речью Шуры, хотя где-то не мог с ней не согласиться.

— Вы не плачьте, Александра Григорьевна, может, ещё всё образуется. Может быть, завскладом одумается, – неуверенно сказал он, – хотя вряд ли это уже что-либо изменит. Поймите, время сейчас такое, послевоенное, неспокойное. Надо быть внимательнее и осторожнее. Вот вы говорите, осудили на десять лет несправедливо. Да, возможно. Но воровство карается законом.

— Но ведь он не украл, – начала, было, Шура.

— Если не он, значит, кладовщик украл. Но улики все против вашего мужа. А закон есть закон. Без исключений, даже для честных людей, таких, как Захар. Много лет назад, ещё до войны, женщину одну судили, мать шестерых детей, за то, что она колоски пшеницы с поля собирала. И хотя весь люд возмутился, всё село поднялось на её защиту, что, мол, детей кормить нечем, и что с убранного поля колоски собрала, всё равно остаются – пропадают. Ни на что не посмотрели: ни на детей-сирот, ни на бедность и голод её семьи. Осудили на десять лет. Вот так-то.

Шура утёрла слёзы.

— Но ведь это жестоко,– сказала она. – Мать хотела накормить детей. И за это её в тюрьму?

— За воровство, – поправил её начальник.

— Какое воровство? – Шура недоумевала. – Ведь с убранного поля действительно уже никто не соберёт, это, считай, мусор. Ведь и правда остаётся много, пропадает.

— Это неважно, – тихо, но твёрдо сказал начальник.

Шура вдруг поняла всю серьёзность сложившегося положения; всю несправедливость и жестокость системы, и незащищённость их, простых граждан, от беспощадного механизма этой самой системы. Ей вдруг стало сейчас так холодно и страшно, что она задрожала. Шура осознала безысходность и безнадёжность их ситуации, и поняла, что вопрос с её мужем решён окончательно, и ничего уже не изменится. Этот случай, как и другие подобные, будут служить примером для всех остальных. Случай с её мужем, так же, как и с той несчастной женщиной, станет показательным уроком: что постигнет вора государственного имущества, кем бы этот вор ни оказался, и какие бы причины его на это ни толкнули. Закон – один для всех.