Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 138 – Андрей Посняков

— Ну, как там пес? — негромко спросил кто-то, по-видимому, обращаясь к парням. Наверное — Федька Блин, больше некому. Ну да, голос, похоже, его.

— Хнычет, в ноги кидается, — ответил один из холопов. — Отпустить просит.

— Ну-ну, пускай и дальше хнычет.

— И еще ругательски ругает парня того, Онисима. Уши, говорит, ему отрезать надо да к воротам прибить.

Федька — если это был он — расхохотался, позвал:

— Онисим, эй, Онисим, поди-ка! Хм… Да где его, шпыня, носит?

— Поди, на посад собирается…

— Собирается? А нечего ему собираться, инда до вечера подождет. Пусть вражину своего охраняет!

Митька возликовал и от всего сердца возблагодарил Тихвинскую, ведь помогла, помогла все-таки. Правда, отрок еще не придумал, какой ему от Онисима толк, но… Но обязательно придумает, ведь день у него есть. Не так уж много, конечно, но не так уж и мало.

Онисим Жила сполоснул под рукомойником во дворе рожу и тщательно пригладил волосы мокрой пятерней. Волосенки были так себе, белесые, жиденькие, и — хоть Онисим их специально отращивал — никак, сволочи, не хотели прикрывать торчащие баранками уши. Лицо у парня было длинное, вытянутое, унылое даже, глазки узковатые, маленькие, неопределенного беловато-серого цвета, коротенькие ресницы белые, как у поросенка, — ну никак красавцем не назовешь. Это бы и ничего, кабы серебришко в достатке водилось, многие девки не на лицо, на богатство да на подарки клюют. Правда, насчет подарков Онисим скуповат был, прижимист, потому так и прозвали — Жила. Не везло с девками, одна Гунявая Мулька только… и та не за просто так. Ну а в последнее время с Митькой, шпынем поганым, связалась, змеюка ядовитейшая. Ну, недолго ей жить осталось — смерть примет лютейшую. Как и Митька-гад. Ничего, сыщутся и другие девки — как раз сейчас появилось серебро, за добрую службишку Свекачиха заплатила, к празднику! Можно и гульнуть.

— Онисим, друже, останься-ка до полудня на усадьбе за старшего, — подойдя, огорошил Федька Блин, ухмыльнулся, гад, плоским своим рылом. — Дружок твой бывший, Митька, дюже тебя поносил. Уши, грит, отрежу Онисиму, псу, и на ворота гвоздями прибью.

— Уши отрежет? — Онисим почувствовал быстро поднимающуюся откуда-то изнутри злобу. — Так и сказал?

— Так, так, — с ухмылочкой покивал Федька. — Эвон, робяты много чего в амбаре про тебя наслушались, аж уши завяли.

Онисим оскалился:

— Ну, псинище, погоди, дай срок!

— Вот и покарауль дружка своего. Недолго, до полудня только.

Жила поначалу обиделся, затосковал — нешто больше покараулить некому? Потом пораскинул мозгами, успокоился. Ну ладно, покараулит до полудня, пропустит службу церковную, да и черт с ним! Самый-то праздник на посаде как раз после полудня и начнется. А до того времени можно и здесь поразвлечься, пса Митьку ногами попинать. Одному, конечно, в амбар заходить боязно: хоть и слабосилен Митька, да вдруг вырвется, убежит? Лови его потом. Эх, зря этого гада на чепь надежную не посадили!

Дождавшись, когда все обитатели усадьбы во главе с хозяйкой отправились на посад, Онисим подозвал к себе оставленных слуг — двух дюжих холопов. Поковырял в носу, призадумался, ткнул одного пальцем:

— Ты к воротам иди.

Повернулся к другому:

— А ты — на заднем дворе карауль, у дальней калиточки.

Парни поклонились, разошлись, а Онисим, немного постояв у крыльца, направился к амбару. Подошел, пнул ногою ворота.