Книга Маски и лица, страница 115 – Андрей Посняков, Тим Волков

Человек стоял, прислонившись к массивной стальной балке у восточного края площадки, за решётчатым ограждением. Не в сером костюме. Не с коричневым портфелем. В чём-то тёмном, практичном, не стесняющем движений. Ветер трепал его волосы. В руках он держал не документы, а сигарету, прикуривая её от спички, которую ветер тут же вырвал и унёс в парижское небо.

Иван Павлович медленно сделал несколько шагов вперёд, поскрипывая подошвами по металлическому настилу. Расстояние между ними сократилось до десяти шагов.

— Не сомневался, что это будешь именно ты, — тихо, но отчётливо сказал Иван Павлович. Его голос звучал ровно, без дрожи, лишь слегка заглушаемый ветром.

Потапов сделал глубокую затяжку, выпустил струйку дыма, которую ветер мгновенно разорвал в клочья. Улыбка была лишена былой артистической игривости. Только усталая, ледяная горечь.

— А я не сомневался, что ты придёшь, Иван Палыч, — отозвался он. — Потому что ты правильный. Правильный доктор, правильный чиновник, правильный… спаситель. Ты не мог не прийти на зов о помощи. Даже подозревая ловушку. Это твоя ахиллесова пята. Порядок в мыслях, порядок в действиях, порядок в совести. Скучно.

Он сделал шаг навстречу.

— Информатора, конечно же, нет. Никаких чертежей Смоленска тоже. Вернее, они есть, но не у меня. И будут использованы совсем для других целей. Моя же цель сегодня — только ты.

— Я так и понял, — кивнул Иван Павлович, не спуская с него глаз. — Жаль. Надеялся, что хоть что-то из написанного — правда.

— Всё — правда, — парировал Потапов, его голос внезапно зазвенел металлом. — Просто контекст другой. Я и вправду провалился. Константинополь, Париж… Мои покровители видят только неудачи. Их деньги, их агенты, их планы — всё летит в тартарары. И виноват в этом — ты. Ты со своим пенициллином, со своими принцессами, со своей… разумностью. Ты выбиваешь почву из-под самой идеи реванша. Ты предлагаешь им не бороться, а сотрудничать. И это — страшнее любой чекистской пули.

Он бросил окурок, раздавил его каблуком.

— Мне нужно вернуть доверие. Или то, что от него осталось. А для этого нужно громко, на самом виду, устранить причину всех проблем. Тебя. Скандал? Пусть! Пусть весь мир узнает, что на вершине Эйфелевой башни был убит красный комиссар. Это будет сигнал. Сигнал тем, кто ещё не смирился. Что борьба продолжается. Что никакие договоры не спасут от пули. Что мы — здесь. И мы — сила.

Он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака.

— Так что прости, доктор. Никакой благородной дуэли. Никаких последних откровений. Только холодный расчёт. Ты — мой пропускной билет обратно в игру. Или мой билет на тот свет. В любом случае, отсюда живым сойдёт только один из нас.

Ветер засвистел в стальных тросах, раскачивая гигантскую конструкцию с едва заметной, зловещей амплитудой. Внизу, далеко-далеко, копошился Париж, не подозревая, что на его самом известном символе вот-вот решится судьба куда более важная, чем жизнь одного человека.

Иван Павлович тоже расстегнул свой пиджак, давая свободу рукам.

— Ну что ж, — сказал он. — Давай закончим это. Только учти — нужно управиться до пяти. Хочу успеть к ужину.

Анастасия сидела в кресле у окна, кусая до боли нижнюю губу. Перед ней стояла нетронутая чашка остывшего чая. Гул голосов в голове заглушал тишину номера: спокойные доводы рассудка, панические выкрики инстинкта и один, настойчивый, ледяной внутренний голос.