Онлайн книга «Маски и лица»
|
Но… Упоминание фон Ашенбаха. Это имя знали считанные люди. Лаборант? Возможно. Штольц мог иметь помощника, который всё видел и в конце концов не выдержал. И логика… Логика места была железной. Днём, на вершине, при толпе туристов — это действительно было одним из самых безопасных мест для встречи в Париже для того, кто боится бесшумного удара ножом в спину в тёмном переулке. Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. Ночь за стёклами была чёрной и беззвёздной. Где-то там, за спящими деревьями парка, в тёмных водах каналов, стояла достопримечательность — Эйфелева башня. Подумать только, в прошлой жизни видел ее только на картинке, а тут приехал в Париж. Что же делать? Сказать остальным? Иван Павлович мысленно представил язвительную, почти отеческую усмешку чекиста. «Ну, Иван Палыч, ну куда же ты, как мальчишка, на самую яркую конфетку?» Блюмкин не пустил бы. Приказал бы игнорировать или устроил бы засаду. И информатор, если он и вправду был, — испугался бы, сжёг бумаги. Или его бы убили на выходе с башни, и вину повесили бы на «советских агентов». Скандал в самом сердце Европы. Крах всех только что налаженных хрупких договорённостей. Не сказать? Это авантюра чистой воды. Глупость, за которую в учебниках разведки ставят двойку. Иди один на явную провокацию. Но… если это правда? Если в тех бумагах лежит ключ к разгадке всей сети реваншистов, имена их спонсоров, планы провокаций? Если он, испугавшись личной ловушки, позволит этим планам осуществиться? Сколько жизней будет на его совести тогда? Он приехал сюда, чтобы спасать жизни. Врач. Не чекист, не дипломат. Врач. Он снова посмотрел на записку. «Вы — врач, вы поймёте ужас этих бумаг». Да, чёрт возьми. Пойму. И именно поэтому не могу не пойти. И если это ловушка, то это отличный шанс словить негодяев. После этого Иван Павлович снял пиджак, галстук, туфли. Лёг в холодную, чужую постель и выключил свет. Темнота навалилась сразу, густая и полная звуков: скрип паркета за стеной, далёкий гудок автомобиля, стук собственного сердца. Он лежал, уставившись в потолок, и мысленно проходил маршрут от отеля к башне, подъём на лифте, выход на площадку. Продумывал каждое движение, каждый возможный вариант развития событий. Страха не было. Лишь была холодная, ясная концентрация, знакомая ему со времён фронтовой хирургии — то самое состояние, когда ты стоишь над операционным столом, держишь скальпель и знаешь, что следующий разрез определит, жив человек или мёртв. Он закрыл глаза. Завтра будет тот самый разрез. * * * Солнечный свет, разрезанный пышными гардинами, полосами лежал на белоснежных скатертях и серебряных подстаканниках. За столом, уставленным круассанами, вареньем и дымящимся кофейником, собралась делегация. Разговор был вялым, натянутым — все ещё находились под впечатлением от вчерашних событий и решения Анастасии. Чичерин, углублённый в свежий номер «Le Figaro», изредка хмурился, пробегая глазами колонки. Блюмкин, отодвинув тарелку, курил папиросу, его острый взгляд скользил по лицам присутствующих. Ольга и Татьяна перешёптывались о чём-то своём, их лица были бледны от бессонной ночи. Анастасия сидела прямо, отрезая крошечный кусочек бриоши. Её взгляд, ясный и тревожный, то и дело возвращался к Ивану Павловичу. |