Книга Наши лучшие дни, страница 311 – Клэр Ломбардо

Теперь Венди принялась подергивать бедром, чтобы позабавить Эли. Племянник расцвел неотразимой младенческой улыбкой и потянулся к ее шее, сгреб крохотными пальчиками колье.

— Что, нравится? – проговорила Венди. – Красивая штучка, а, мистер?

Эли, маленький гремлин, расхохотался, и Венди вслед за ним. Как-то само получилось.

— Знаю-знаю: где я – там бунт.

Ее взгляд скользнул вбок – потому что над письменным столом Вайолет висел огромный, как экран, немыслимо яркий календарь. Так и притягивал чудовищной своей палитрой. Понятно. Счастливое семейство. У каждого свой цветовой код. Мэтт в синем, Уотт в красном, Эли в зеленом, Вайолет, разумеется, в приторно-лиловом. «Виньяса^[193]. Тенистые Дубы, благотворительный марафон. Доктор Джакоби. Бонго^[194] на причале. В парке с Вильгельминой и Грейсоном». Господи, будто на чужом языке надписи. Будто псих сочинял – обихоженный, с виду адекватный, законченный псих. А доктор Джакоби, видимо, психиатр; по крайней мере, так было бы лучше для Вайолет.

— Отслеживай свое колье. У нас стадия разрушения.

Эли обернулся на материнский голос, и этот естественнейший из инстинктов заставил Венди ощутить острую боль.

— Верно мамочка говорит, террористик мой сладкий? – продолжала Вайолет.

Малыш потянулся к ней, забыв и Венди, и блестяшку, столь привлекательную еще миг назад. Ничего принципиально нового: все и всегда отдавали предпочтение Вайолет.

— Кажется, Мэтт вернулся. Пойдем вниз, – сказала Вайолет и первая направилась к лестнице.

— А кто меня сегодня встречает? Конечно, мои мальчики. И девочки тоже! – раздалось из кухни.

Вайолет просияла.

— Привет, Венди, – продолжал Мэтт. – Будь как дома. Привет, милая. – Мэтт шагнул к Вайолет. Обнял, притянул к себе, поцеловал в губы.

Венди отвела взгляд.

— Здравствуй, любовь моя, – пропела Вайолет.

Венди обернулась как раз в тот момент, когда Вайолет запрокинула голову для повторного поцелуя, попутно передавая Мэтту ребенка.

— Вино будешь, Венди?

— Господи, конечно, буду.

Этот Мэтт, ее бесхребетный зять; студень, который сварили, а в холодильник для затвердения поставить забыли, как однажды сострила Венди. Впрочем, рохля не рохля, а рукава рубашки закатывает совершенно как Майлз, и от этого жеста все внутри переворачивается. Потому что в глазах Венди закатывание рукавов – едва ли не самый сексуальный мужской жест. Эли по контрасту с отцом кажется совсем крохой; темная шерсть на Мэттовых предплечьях странно оттеняет белокурый пух младенческого темечка. Уотт примчался на отцовский голос из игровой комнаты, перенасыщенной игрушками, книжками – да всем подряд. Выкрикнул:

— Папочка!

— Собственной персоной, – пробормотала Вайолет, открывая холодильник.

— А вот чудище зубастое! – Мэтт свободной рукой подхватил старшего сына, зарычал, будто бы впившись зубами ему в плечико.

Уотт зашелся восторженным визгом. У Венди запульсировало внизу живота.

— Попался, вкусняшка! Теперь не уйдешь! – забавлял сына Мэтт.

Стоять в непосредственной близости от мужчины с такими сильными, такими ловкими руками – испытание не для Венди. Срочно куда-нибудь приземлиться, пока по стенке не сползла. Ее нынешний, некто Тодд, финансовый аналитик, белокур и юношески гибок, в постели демонстрирует лисьи повадки, что неплохо; но, увы, одетый впечатления не производит. Вайолет тем временем наполнила для нее вином внушительный бокал – Венди обычно не выпивала зараз и половины такого количества. Что ж, спасибо милой Вайолет. Венди подняла глаза на сестру, отключила боковое зрение – скорее абстрагироваться от этого пиршества супружеской и родительской любви.