Книга Наши лучшие дни, страница 313 – Клэр Ломбардо

Меланхолия накатила? Пожалуй, нет. Скорее уж проснулась хозяйская рачительность, захотелось сделать опись – только не материальных ценностей, а впечатлений и чувств, накопленных за целую жизнь с Мэрилин. Сколько им выпало, а Дэвид и сейчас отчасти прежний великовозрастный девственник, ибо физическое присутствие жены потрясает его почти так же, как в тот холодный декабрьский день под деревом гинкго.

— Ничего не болит? – спросила Мэрилин, устраивая голову на плече Дэвида.

Такой она стала после его инфаркта. Тогда все ими выстроенное на волоске висело, и страх потери въелся в Мэрилин. Просто обидно, думал Дэвид, когда на тебя смотрят так, словно ты вот-вот испустишь дух. С некоторых пор он ловит на себе такие взгляды, причем не только жены, но и дочерей. На прошлой неделе в шутку назвал Мэрилин паникершей – она даже не улыбнулась. Хотя… И впрямь есть чему удивляться: он жив, он рядом с женой, они вместе наблюдают за спилом старого гинкго.

Дэвид обнял Мэрилин:

— Ничего не болит, все супер, малыш.

Один только его отец наблюдал собственное увядание – ни родители Мэрилин, ни мама Дэвида до этого возраста не дожили. Что сказал бы тесть, увидь он сейчас их с Мэрилин – поблекших, изрядно сдавших; по́лно, да разве этих юных грешников он застукал под гинкго? Да ведь им лет больше, чем он на свете прожил! Не сострить ли, думал Дэвид, не позабавить ли Мэрилин – мол, мистер Коннолли бросил бы что-то вроде: «Живучи, как тараканы, эти итальяшки»? Боже, вот он дурак! Да ведь нельзя. Жестоко. Вдобавок Мэрилин не телепатка, ход его мыслей ей неведом. Ну то есть она может догадываться, но деталей уж точно не знает. Парни из муниципалитета взялись за ствол – подпиливали в нужных местах, чтобы дерево рухнуло на лужайку, ничего не задев. Мэрилин напряглась в объятии Дэвида, снова расслабилась, поудобнее устроила голову, закрыла глаза – не видеть операций над гинкго. Вот так же они, бывало, неся девочек из машины в дом, держали ладони над маленькими личиками, чтобы свет не потревожил детского сна.

Мэрилин – его лучший друг, восхитительнейший сюрприз, припасенный для Дэвида жизнью.

— Как же я рада, как счастлива, что ты со мной, – просто слов не нахожу, – пролепетала Мэрилин.

От ее дыхания стало тепло грудной клетке, глаза наполнились слезами – ибо, если подумать, их с Мэрилин мысли опять практически совпали.

Случилось ли Вайолет хоть раз в жизни сказать старшей сестре «Прости» – серьезно, прочувствованно? Вряд ли. По крайней мере, Вайолет такого не помнила. Извинения у них с Венди были не в обычае. Вайолет претила констатация факта собственной неправоты (возможно, это профессиональное). А Венди просто в голову не приходило попросить прощения. Теперь, в лифте, который вез ее на тридцать шестой этаж, Вайолет мысленно перебирала случаи виновности Венди и копила в сердце гнев, приправленный, однако, завистью, – ибо непризнание вины освобождает от чувства вины, а без него жизнь куда как легка. Вайолет и Венди бойкотировали друг друга с тех самых пор, как Венди выставила Джону. Правда, когда папа попал в больницу, обе малость оттаяли – во-первых, не желая дополнительно расстраивать Мэрилин, а во-вторых, из суеверия: вдруг столь явная вражда помешает папе выздороветь? К старшей сестре Вайолет отправил не кто иной, как Мэтт. Пора, мол, наладить отношения, Венди – близкий человек, как и Джона, кстати. Отбросил собственную неприязнь к свояченице и заявил: не разрядите обстановку – в тупике окажетесь обе. Вайолет едва ли не дюжину раз готова была вернуться с полпути. Даже теперь еще не поздно, прикидывала она; вот приедет лифт – нажму кнопку первого этажа. Кабина с легким звоном остановилась, двери поползли в стороны, и на пороге квартиры Вайолет увидела сестру.