Книга Наши лучшие дни, страница 285 – Клэр Ломбардо

У Мэрилин в глазах защипало. Дэвид поднял взгляд, сжал ее бедро.

Она шагнула к мужу. Он ее обнял. Лабрадор втиснулся между ними.

— Дэвид, мы ведь знали, что в конце концов они все разлетятся. А я себя веду, словно это полная неожиданность.

— На самом деле это и есть полная неожиданность, – рассудил Дэвид. – Грейси жила с нами с рождения. Разве мы могли настроиться на ее отъезд?

Спокойствие Дэвида раздосадовало Мэрилин. С другой стороны, она ведь видела его лицо в момент прощания с Грейс. Муж держится ради нее, это ясно.

— Давай-ка Лумиса выгуляем, пока я от этой тишины не рехнулся. Потом, конечно, я во вкус войду, только время нужно.

А ведь и впрямь – они совершенно одни впервые с айовских времен, да и тогда они были предоставлены друг другу только в первые несколько месяцев. Та же мысль посетила и Дэвида – он подвел Мэрилин к кухонному столу, прижался бедрами к ее бедрам.

— Интересно, кто-нибудь уже пытался острить насчет пары желторотиков в опустевшем гнездышке? – Дэвид поцеловал Мэрилин возле уха, скользнул губами ниже, на шею.

Мэрилин рассмеялась, но в следующее мгновение посерьезнела. Она – в собственном доме, с милым мужем. Гнездышко не опустеет, пока есть Дэвид. Оба замерли в непривычной тишине, и Мэрилин запрокинула голову, вгляделась мужу в глаза, прежде чем поцеловать его – по-настоящему, не боясь вмешательства извне.

Лумис, почуяв, что прогулка откладывается, ретировался догрызать сыромятную псевдокость.

Первую беременность Вайолет пережила в благословенном неведении. Даже не догадывалась о меланхолии, которая обрушивается сразу после родов и длится, длится… Да что там меланхолия! Ни набухание сосков, ни омерзительные кровянистые выделения, ни паническая скачка мыслей, ни плаксивость даже не снились той, другой Вайолет – беспечной, бездумной. А послеродовые схватки! Вайолет от них корчило, она сворачивалась клубком в постели. Венди была при ней. Пичкала болеутоляющими, оставляла под дверью гостевой комнаты подносы с чаем и тостами, словно кухарка, а не хозяйка дома. Заботы сестры позволяли Вайолет абстрагироваться от всего внешнего, нянчить только собственное истерзанное тело. Порой она спала по двадцать часов в сутки. Ее стихия – психотропный туман, ее атрибуты – капустные листья, приложенные к соскам, и толстенные допотопные гигиенические прокладки. Она лежит как мертвая, она отреклась от жизни – ибо так, и только так можно сделать вид, будто кое от чего другого, важного, отрекаться она и не думала.

С Уоттом все повторилось, но лишь на физиологическом уровне. Боли, чувство разбухания, геморрой, растяжки, кровь наличествовали где-то на втором, если не на третьем плане. Ибо первый план принадлежал чудесному существу, которое Вайолет произвела на свет, чей сон был прерывист, чей голод – ненасытный, судя по шуму, – Вайолет могла утолить за считаные секунды. За это маленькое совершенство Вайолет несла полную ответственность – его жизнь зависела от нее одной. И она его любила; о, вне всякого сомнения! Мощь ее любви уже сама по себе поднимала ставки на неслыханную высоту, заставляла Вайолет полностью сконцентрироваться на нуждах сына. Вайолет не знала ни дня ни ночи. Однажды в помутнении рассудка, вызванном недосыпом, забыла сменить прокладку. Кормила Уотта в постели – и туда же, на эту постель, выделяла кровянистую слизь, вся поглощенная процессом, не помнящая о необходимости контролировать свой организм. В тот период Вайолет обходилась без анаболиков. Стимулировала себя единственной в день чашкой кофе – не могла допустить, чтобы Уотт всасывал вместе с молоком всякую «химию». Однако ее сын не знал и не мог знать, что за счет него, желанного и запланированного, Вайолет тщилась искупить вину перед другим ребенком – отвергнутым. Что разум ее успешно подогнал решение задачки под готовый ответ: не давай себе ни отдыху ни сроку – и наверстаешь, в смысле изнуренности от забот, и выйдет тебе прощение. Поистине, в лице Уотта судьба дает Вайолет второй шанс. Ей повезло, и будь она проклята, если примет этот дар как должное. Нет, даже не так: Вайолет воздается по заслугам, она расплачивается за то, что столь бесцеремонно отказалась от первенца. За то, что вообразила: отказ ей никак не аукнется.