Книга Наши лучшие дни, страница 286 – Клэр Ломбардо

Несколько недель Вайолет не находила в себе мужества признать само наличие проблемы. Была точно слепая от перманентной усталости. Рутина отупляла, опустошала изнутри. Вайолет плакала, кормя грудью и баюкая. Иногда под утро ей представлялось, как она душит ребенка, из-за которого и так уже бодрствовала всю ночь. Видения рассеивались, когда возвращался с работы Мэтт, когда они трое устраивались на диване – Вайолет и два самых дорогих для нее существа. По вечерам возникала иллюзия, будто скоро все наладится, уже начало налаживаться. А потом они ложились спать, и пробуждение было неизбежно – заодно с осознанием, что предстоят бесконечные часы наедине с Уоттом, которому постоянно что-то надо, который не может ждать, которого никуда не денешь в отличие от первенца. Уотт – постоянно, ежесекундно с ней, и это страшно, это – ее кошмар.

Словом, каждое утро слезы, мысли об удушении, дистанцирование от ребенка шли на новый круг. Правда, как-то вечером Мэтт сам уложил сына, а потом обнял Вайолет и сказал: «Милая, ты начинаешь меня беспокоить». Но тогда Вайолет смалодушничала и прикинулась оскорбленной. Она упорствовала еще некоторое время, пока однажды, перепеленывая Уотта, не уставилась на голенькое, совершенно беззащитное тельце и не произнесла в уме: «А ведь я сейчас могу сделать с ним все что угодно». Ее потрясла даже не мысль как таковая, ее потряс ледяной расчет. Опомнившись, Вайолет позвонила мужу на работу, и он примчался живо – и часу не прошло. Только много позже Вайолет осознала: Мэтт ворвался в дом уже с планом, его фразы о пошаговом выходе из кризиса и обращении за профессиональной помощью были продуманы заранее.

Диагноз сомнений не вызывал, озвучен был четко, назван нефатальным. Терапия сводилась к приему конфетно-ярких таблеток. Вайолет перевела Уотта на детские смеси. Привыкла, что муж с ней особенно предупредителен. Почти сроднилась с мутной полудремой, в которой теперь постоянно пребывала ее душа; никаких эксцессов, все в границах разумного, даром что сам разум резко сбавил обороты. Еле-еле что-то шевелилось в ее черепной коробке – будто бы по инерции, вот как двигатель не сразу глохнет, не в один миг. Склоняясь над сыном, Вайолет ощущала эти остаточные, тщетные рывки.

— Прости меня, – сказала она однажды вечером.

Они с Мэттом лежали в постели, скованные неловкостью. Забыли, как обниматься. Он зачем-то обхватил живот Вайолет, она делала усилия, чтобы не вывернуться. Ее очень смущали как избыточная плоть, так и подзабытая пустота что в душе, что в теле. На тот момент таблетки вызвали у Вайолет чувство ущербности, но не вселили надежд на ее преодоление. Снова управляя своими эмоциями, Вайолет была уже не хозяйка своему разуму.

— Тебе не за что извиняться, – возразил Мэтт, прикладываясь губами к ее виску.

— Я бы в жизни Уотту вреда не причинила.

— Конечно, милая. Я знаю.

— Я никогда не видела тебя таким напористым.

— Потому что ты изменилась до неузнаваемости. Я испугался.

— Я устала. Для меня это все – в смысле, ВСЕ – слишком.

— Понимаю. Новые ощущения, новые заботы, да еще в режиме без передышки, – конечно, ты переутомилась. Молодец, что позвонила мне.

Обыденность, с которой говорил Мэтт – будто у них в семье полный порядок, будто самое плохое уже позади и можно двигаться дальше не оглядываясь, – одновременно импонировала Вайолет и коробила ее. В самом деле, всему виной гормоны и лекарства, а психологический дисбаланс ничего общего не имеет с произошедшим ранее? Как бы не так.