Книга Наши лучшие дни, страница 262 – Клэр Ломбардо

— К врачу Венди есть вопросы.

— Нет, Дэвид, не ходи.

— Я на пару минут. Просто хочу выяснить, что и почему случилось.

(Потому что Майлз выпалил в телефон что-то yвразумительное.)

— Вот у Венди и спросим. Конечно, когда она достаточно оправится. Сам подумай – как быть с врачебной тайной?

— Речь идет о нашей дочери!

Мэрилин смутилась.

— Иди. Я догоню. – Дэвид клюнул ее в щеку и вызвал лифт. – Скажи Венди, что я ее люблю. Что на парковке задержался.

Приехал лифт. Мэрилин вошла в кабину. Успела помахать Дэвиду, прежде чем закрылись двери.

А Дэвид отловил доктора в коридоре, добился приватной беседы в больничном кафетерии и допросил с пристрастием обо всем. Брали у Венди кровь на анализ? Будет ли вскрытие? Как вообще случилось, что молодая здоровая женщина родила мертвого ребенка?

Доктор терпеливо слушала Дэвида, глядела с грустью.

— Вскрытие запретила ваша дочь, – мягко заговорила она. – И вы не хуже меня знаете: нет никаких гарантий, что вскрытие позволит сделать исчерпывающие выводы о причинах смерти. Кровяное давление у Венди было в норме. Отеков у… у вашей внучки не наблюдалось. Поверьте, я и рада бы сообщить что-нибудь более утешительное, да не могу. – Доктор качнула головой. – Примите мои соболезнования. Сама Венди в порядке. Она может снова попытаться.

Если и может, то не станет, подумал Дэвид. Повторные попытки – это не про его старшенькую. До сих пор все, что не ладилось у Венди сразу (шла ли речь о кручении обруча, делении в столбик или стандартизированных тестах для приема в колледж), вызывало злые слезы, театральные вздохи и сквернословие. Плюс занятие получало эпитет «идиотское» или «отстойное». Иными словами, Венди за старое никогда не бралась. Она бралась за новое и в случае быстрого успеха носилась с этим новым, вкладывала все силы – это помогало забыть о прежних провалах. Последним таким увлечением стал Майлз. Венди сбежала от неудач, вытравила из памяти неуклюжее свое отрочество, нелепую юность, бросилась в его объятия – и вот к чему это привело.

— Спасибо, что уделили мне время, – сказал Дэвид.

Доктор похлопала его по плечу:

— Мысленно я с вами и с вашей семьей, доктор Соренсон.

— Спасибо, – пробормотал Дэвид. Обмяк на стуле и принялся вертеть обручальное кольцо.

Все пошло не по плану. Мэрилин сейчас следовало возиться в саду, Венди – отдыхать дома, с любящим мужем. Вместо этого обе его девочки здесь, в пафосной больнице престижнейшего чикагского района, оплакивают существо, которое даже не успели узнать.

Легонькое, будто птичье, тельце у нее на груди; некрепкий сон с подергиванием конечностей. Неожиданно тугой ротик, сомкнутый вокруг материнского соска. Ладошки – словно два кусочка карамболы, два полупрозрачных среза; ритмичное, в такт сосательным усилиям, сжимание их в кулачки. Великая тайна – личность, ради формирования которой растет мозг в младенческой мягкой головке. Их с Дэвидом старшая дочь, дитя, посланное свыше им – не готовым к родительству, не преодолевшим собственную инфантильность, не изжившим мрак прошлого. Венди Эвелин Соренсон, которая появилась на свет четырнадцатого декабря в 00:26, с весом девять фунтов девять унций^[169].

Эти сцены и факты замелькали, едва Мэрилин переступила порог больничной палаты. Села у кровати, взяла Венди за руку, стала молиться вместе с ней. Венди не противилась – возможно, из-за действия лекарств. И даже – о чудо! – заговорила первой.