Книга Наши лучшие дни, страница 181 – Клэр Ломбардо

Вайолет радоваться следовало бы – но положительных эмоций ноль. Почему она не хватается за Уоттову полупросьбу – ведь это шанс для ее сына-отказника сблизиться с сыном законным и обожаемым? Почему на сердце не потеплело – ведь вот же ей теперь открылось: можно в жизни черт-те как напортачить, а все равно потом сложится, из осколочков выйдет немножко счастья? А потому, что Вайолет известно, какова реальность. Спасибо Мэтту – все уши прожужжал: одно, дескать, событие влечет за собой другое, Джона, раз появившись, запустит целую их цепь. Это еще цветочки, а поспеют и ягодки, в жизни Вайолет грядут, грядут необратимые изменения. Впрочем, как и в ее семье.

— Продолжим репетицию, котик?

Почему ее сын так мучительно застенчив? Откуда эта ущербная тревожность? Ни за что не соглашался выступать один, и Вайолет пришлось взять на себя сольную партию. В постели они с Мэттом на этот счет посмеялись, но уже во время первой репетиции Вайолет едва сдерживала слезы – столь сильно дрожал Уоттов голосок, столь велики были его усилия. Теперь он терзает первую музыкальную строфу, а Вайолет выстукивает ритм на журнальном столике. Пальчики неловко легли на лады, секвенция^[122] не получается. Подумать, что в недалеком прошлом этот малыш развивался в ее чреве – и вот он уже гитару держит! Чувствуя, что глаза на мокром месте, Вайолет запела.

Когда отзвучал последний аккорд, она принялась аплодировать.

— Мама, почему ты плачешь?

Вайолет качнула головой:

— Я так счастлива, сынок! Я так тобой горжусь!

Уотт забрался к ней на диван, головкой сунулся под мышку, заулыбался, будто глупее ничего в жизни не слышал:

— Почему ты плачешь, раз ты счастлива?

Вайолет погладила его лобик, вдохнула запах чуть влажной макушки. Отдельный человечек, он совсем скоро ускользнет из-под ее влияния и чему только не научится.

А что до вопроса – логики сыну не занимать. Другое дело, что ответом Вайолет не располагает.

Мэрилин пыталась, и неоднократно, вообразить Дэвида и Джиллиан вместе. Ничего не получалось. Когда она встретила Дэвида, он был девственником. Отсюда и превосходство над ним Мэрилин, которое, впрочем, ни она сама, ни Дэвид вслух не признавали. Ей не приходилось тревожиться, что муж загуляет, по той причине, что она, Мэрилин, его первая женщина. Глупо – теперь она это поняла, – крайне глупо с ее стороны было считать, что «первая» равняется «единственной».

Всякий беспристрастный наблюдатель подтвердил бы: Дэвид на редкость хорош собой. Мэрилин видела, какое впечатление он производит на женщин. Только самого Дэвида, слишком занятого процессами в собственной голове, томные взгляды не трогали. С другой стороны, может, это он при Мэрилин такой вид на себя напускает? Потому что одно дело – ходить в супермаркет с женой и малюткой дочерью, и совсем другое – ежедневно появляться на работе этаким красавчиком без «прицепа». И Мэрилин ревновала мужа – с самых первых дней – к коллеге, к этой Джиллиан. Ревновала тем сильнее, что Джиллиан вела ее беременность, а это подразумевает гинекологические осмотры (куда уж непригляднее?), что Джиллиан принимала тяжелейшие роды, несколько раз проникая в утробу Мэрилин аккуратненькой своей ручкой в стерильной перчатке, пока наконец не разрезала ей живот и не извлекла перестрадавшего младенца.