Книга Наши лучшие дни, страница 180 – Клэр Ломбардо

Мэрилин погладила Лизу по щеке:

— Конечно, милая, ты устала. Почему бы тебе не поспать?

Дневной сон был не в Лизином характере, а последние восемь лет она днем к дивану и близко не подходила – Райану в пику: нельзя же, в самом деле, устраивать вселенский тихий час. Но от маминого предложения глаза стали слипаться.

— Пойдем со мной, – позвала Мэрилин.

Она отвела Лизу в бывшую спальню Вайолет, уложила в постель, как маленькую. Может, надо переселиться к родителям? Может, у них второе дыхание откроется, как в случае с Грейс, а теперь вот с Джоной? Лиза продаст свой дом и будет, полностью свободная от арендной платы, неумолимо чахнуть на Фэйр-Окс.

— Я тут, на столике, перекусить оставлю, – сказала мама. – Вдруг ты голодная проснешься? Покушай обязательно, это тебе только на пользу.

Свое «спасибо» Лиза пробормотала уже в полусне. Мама наклонилась поцеловать ее. Последним, что запомнила Лиза, был запах сирени, легкий, как бриз.

К музыкальному номеру Уотт готовился с рвением исполнителя, приглашенного в Карнеги-холл. Через месяц – его очередь быть звездой недели, и эта звезда в зените царствования обязана продемонстрировать, что имеет талант. И вот они двое сидят в гостиной – репетируют. Уотт пытается выжать из гитары первые аккорды песни «Ты видел дождь когда-нибудь»^[120].

— Мама, а Джона придет на мое выступление? – Уотт внезапно перебил сам себя.

Вайолет похолодела.

Едва появившись у них в доме, Джона совершенно покорил Уотта. С тех пор малыш произносит имя сводного брата с пугающей частотой. «Мама, а Джона любит пад-тай?^[121]», «Мама, я нарисую для Джоны лошадку», и все в таком духе. Вайолет осторожничает, на Фэйр-Окс почти не бывает, а если и заскакивает, то на минутку и одна. И все же раз-другой пришлось взять с собой мальчиков, с болью пронаблюдать, как Джона, ничего особенного не делая, укрепил свои позиции в Уоттовом сердечке. Ладно, на Фэйр-Окс еще куда ни шло, но выпустить Джону за пределы родительского дома? От одной только мысли Вайолет затошнило.

— Вряд ли. Джона в это время учится.

Вот интересно, ее сынишка припомнит когда-нибудь эти интонации, обнаружит ли, повзрослевший, в них напряжение, даже фальшь – индикаторы недовольства? Самой Вайолет они тоже не сразу открылись, сама Вайолет в Уоттовом возрасте за чистую монету принимала вот это вот: «Мама не хотела пугать своего медвежоночка».

— Совсем как ты, родной.

Разве реально объяснить присутствие Джоны в «Тенистых Дубах»? Вайолет мысленно перебирала варианты: «Этот хмурый юнец просто взял да и выскочил из моего лона; распутал, понимаете ли, закрученные фаллопиевы трубы». Или так: «Вы разве не слышали: усыновлять малышей из третьих стран уже не в тренде. Сейчас самый писк – усыновление взрослых строптивцев из числа американских граждан». Уотт, ее малыш, ее сладкий мальчик, никогда ни о чем не просивший; как он смотрит, как ждет положительного ответа! Вайолет отвела прядь волос с его лобика:

— Джона тебе нравится, да?

Уотт, высунув кончик языка, тщился правильно расположить маленькие свои пальчики на грифе гитары.

— Ага.

Вайолет не придумала, что бы такого сказать приятного.

— А что именно тебе нравится в Джоне?

Уотт тронул струны. Ширины ладошки едва хватало, чтобы удерживать гриф.

— С Джоной весело. Он хороший.