Книга Счастливый удар, страница 102 – Ханна Коуэн

— Спасибо. Лили и Дерек помогали нам выбирать.

Она напрягается, но проходит дальше внутрь.

— Значит, у них хороший вкус.

Я постукиваю по внешней стороне бедер.

— Хотите чего-нибудь выпить? Мы можем сесть на диван и поговорить.

— Нет, спасибо. Я не хочу пить, – быстро отвечает она, как будто это вторая натура – отказывать людям, когда они что-то предлагают. Я не настаиваю и сажусь на дальнем конце дивана, а она – на другом.

— Ты сейчас учишься? – спрашивает она, глядя на беспорядочную кучу учебников на журнальном столике.

— Да.

Она смотрит на меня.

— На какую специальность?

Я чуть не смеюсь.

— Социальная работа.

— Ох, – шепчет она.

— Хочу помогать таким детям, как я. Тем, у кого нет семьи, а все вещи помещаются в пакет для мусора.

Скрипя зубами, я замолкаю, прежде чем обрушу свой гнев на женщину, которая меня бросила.

Ребекка сглатывает, прежде чем фальшиво улыбнуться.

— Это очень самоотверженно с твоей стороны.

— Самоотверженно? Не совсем. Система переполнена, и страдают дети. Если бы люди вообще перестали отказываться от своих детей, как только поймут, что они им не нужны… Неважно. Извините.

Я сколько угодно могу напоминать себе, что это не всегда просто, что иногда это единственный вариант и осуждать неправильно, но мои родители оставили в моей груди яму, наполненную обидой и горечью.

Ненавижу, что им так легко затуманить мое здравомыслие. Это не принесет мне пользы, если я, закончив учебу, буду предполагать худшее про каждого родителя.

Ребекка замирает, как статуя, ее взгляд устремлен на оторвавшуюся строчку на подлокотнике дивана. Неловкость сдавливает легкие.

— Не извиняйся. Мы судим по собственному опыту. У тебя был плохой.

Плохой? Плохой? На этот раз я смеюсь.

— Зачем вы пришли, Ребекка? Этот разговор запоздал примерно на девятнадцать лет.

— Я не знаю, зачем пришла. Наверное… Наверное, мне было любопытно. Прошло много времени, и мне хотелось посмотреть, как ты сейчас выглядишь. Как живешь.

Я вскакиваю с дивана и смотрю на нее, стиснув руки. Она избегает моего взгляда, а я смотрю на нее с той же ненавистью, которая превращает мою кровь в лаву. Я не могу сидеть здесь и притворяться, что еще не слишком поздно. Она хочет знать, как я живу? Как я выгляжу? Нет.

— Вам не надо знать, как я живу или как выгляжу. Вы бросили меня. Никто не должен был даже говорить вам, где я, и поверьте, у моих родителей уже есть адвокат, который выясняет, кто, черт возьми, сообщил вам эту информацию. Запросили о тайном удочерении вы. Было проще свалить меня на кого-то другого, зная, что я никогда не смогу найти вас, верно?

Она быстро моргает, прикусывая губу изнутри. Я ищу на ее лице хоть какие-то признаки вины, но не вижу ничего, кроме смущения. Может быть, немного стыда. Это только разжигает пламя.

— Вы совсем не чувствуете себя виноватой, верно?

Наконец она поворачивает ко мне те самые зеленые глаза, на которые я смотрю каждое утро, когда чищу зубы, и у меня сводит живот, как будто я слишком долго каталась на карусели в парке развлечений.

Какой бы аттракцион это ни был, мне нужно покинуть его как можно скорее.

— Дай мне шанс, Октавия. Всего один.

— Ава, – огрызаюсь я. – Я всегда была просто Ава.

Она кивает.

— Хорошо. Прошу, просто выслушай, Ава. Мой мужчина, он хороший. Я переехала к нему, и я завязала – правда завязала. Я не прикасалась к наркотикам уже пару месяцев. Я сейчас здесь и хочу попытаться загладить свою вину перед тобой.