Книга Экзамен на прочность, страница 34 – Елена Анохина

Когда он вошел в нее, оба застыли на мгновение — пораженные тем, насколько это было... правильно. Несмотря на всю ненависть, на всю боль между ними, их тела словно создавались друг для друга. И тогда, неожиданно для них обоих, ярость начала таять. Его движения из резких толчков превратились в плавные покачивания, пальцы, сжимавшие ее запястья, разжались, чтобы нежно обвить ее ладони.

— Ты... дрожишь. — прошептал он с удивлением, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг него. В его голосе не было привычной насмешки — только хриплое удивление, почти нежность.

Когда волны удовольствия накрыли ее, она закусила губу, чтобы не закричать, но он почувствовал это — по тому, как сжались ее пальцы в его волосах, по тому, как ее ноги обвились вокруг его бедер. Его собственный пик наступил следом — он уткнулся лицом в ее шею, сдавленно простонав ее имя, словно молитву.

После, в темноте, лежа рядом, они не касались друг друга, но и не отдалялись. Где-то между ними их пальцы случайно соприкоснулись — и никто не отдернул руку. В этом молчании было больше правды, чем во всех их словах за все время знакомства.

Утро.

Настя проснулась от того, что его не было рядом.

На полу — его окровавленная рубашка. Ее разорванное платье. Пустой диван, где он спал, прижимая ее к себе всю ночь, будто боясь, что она исчезнет.

На столе лежали ключи от квартиры, пистолет, записка:

"Документы в безопасном месте. Если попробуешь их найти — стреляю. Не потому, что ненавижу. Потому что не могу позволить себе слабость снова".

Она сжала бумагу в кулаке.

За окном светило солнце.

"Как несправедливо, что мир не рухнул только потому, что рухнули мы..."

Прошел почти год с тех пор, как Настя впервые переступила порог здания суда с папкой документов, которые должны были разрушить империю Демидовых. Год борьбы, страха, бессонных ночей. Год, за который мир перевернулся.

Зал суда был переполнен. Люди сидели на подоконниках, стояли вдоль стен, толпились в проходах. Воздух был густым от напряжения, смешанного с запахом дешевого парфюма, пота и бумаги. Журналисты, как стервятники, жадно ловили каждое слово, шептались, передавали записки. Камеры щелкали без остановки, вспышки слепили глаза, но никто не отводил взгляд — все ждали финала.

Аркадий Демидов сидел за стеклянной перегородкой, словно экспонат в музее. Его лицо, всегда такое холодное и непроницаемое, теперь казалось высеченным из серого камня. Только глаза — те же ледяные, серые, как у Марка — выдавали ярость. Он смотрел на сына, который стоял на месте свидетеля, и в этом взгляде было столько ненависти, что даже судья на мгновение замер.

Марк говорил четко, без дрожи в голосе. Он рассказывал о поддельных документах, о взятках, о людях, которые «исчезали» после неудобных вопросов. Но самое страшное — он говорил об убийстве родителей Насти.

— Мой отец отдал приказ, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как молот. — Он боялся, что они расскажут правду.

Настя сидела в первом ряду, сжав руки так, что костяшки побелели. Она не смотрела на Марка. Не могла. Вместо этого она смотрела на Аркадия — и впервые за все время видела в его глазах не злость, а страх. Настоящий, животный страх.

Потом выступили другие. Вдова погибшего бухгалтера, который «случайно» выпал из окна. Бывший партнер, ограбленный и оставленный без гроша. Десятки людей, чьи жизни сломала жадность Демидова.