Книга Поймать мотылька, страница 2 – Катерина Черенёва

Путь по коридору до его двери превратился в дорогу на эшафот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове. Ноги стали ватными, а поднос с чашками в руках, казалось, весил тонну. Я мысленно перебирала все свои прегрешения за последний час, за день, за всю неделю. Кофе принесла. Документы для совещания разложила по стопкам. Улыбнулась, когда он проходил мимо? Может, улыбнулась недостаточно широко? Или, наоборот, слишком? С ним никогда не угадаешь. Любая мелочь могла стать причиной ледяной бури.

Вот она, дверь. Тёмное, почти чёрное дерево и блестящая стальная табличка: «Кремнёв Г.А.». Без должности. Зачем она ему? Все и так знали, кто здесь бог и дьявол в одном лице. Я замерла, пытаясь унять дрожь в руках и сделать глубокий, успокаивающий вдох. Воздух застрял в горле. Я постучала. Костяшки пальцев издали слишком громкий, панический звук в оглушающей тишине коридора.

— Войдите.

Голос прозвучал глухо, безразлично. Я толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь. Его кабинет был продолжением его самого: огромный, стерильный, в холодных чёрно-бело-стальных тонах. За его спиной — панорамное окно во всю стену, открывающее вид на суетливый город, который отсюда, с высоты птичьего полёта, казался игрушечным. Он буквально восседал над миром. Ни единой личной вещи, ни одной фотографии, ни даже случайного сувенира. Только идеальный, выверенный до миллиметра порядок, который давил сильнее любого беспорядка. Здесь пахло только деньгами и озоном от работающей техники.

Кремнёв сидел за своим гигантским столом из чёрного полированного гранита, не поднимая головы, и с преувеличенно медленным движением перелистывал какую-то папку. Я замерла в двух метрах от него, как провинившаяся школьница перед директором, чувствуя себя неуместной и лишней в этом храме холодной эффективности. Тишина звенела в ушах, нарушаемая лишь тихим шелестом бумаги в его руках и едва слышным гулом системного блока. Он не спешил. Он наслаждался этой тишиной, этой моей застывшей позой, моим страхом.

— Верескова, — сказал он наконец. Голос ровный, безэмоциональный, но от него по спине пробежал холодок. Он даже не посмотрел на меня. — Ваша функция — ассистировать. Это подразумевает внимание к деталям.

— Да, Глеб Андреевич, — мой собственный голос прозвучал жалко и тонко.

— Тогда объясните мне вот это.

Он небрежным, но точным движением пододвинул ко мне по гладкой поверхности стола два листа. Они проехали по граниту и остановились прямо передо мной. Чтобы их рассмотреть, мне пришлось сделать шаг вперёд и чуть наклониться, невольно принимая позу просительницы. Отчёты. Сводки за вчера и за сегодня. И я увидела. В спешке я перепутала порядок, положив вчерашний, уже неактуальный, поверх сегодняшнего. Пустяк. Ошибка на тридцать секунд. Глупая, досадная оплошность.

Кровь бросилась в лицо, щёки вспыхнули огнём стыда.

— Я… прошу прощения. Я сейчас же всё исправлю.

— Вы уже не исправите, — он отрезал, впервые поднимая на меня взгляд. Глаза серые, как штормовое море. Пустые и холодные. — Совещание прошло. Пятнадцать минут я, благодаря вашему вниманию к деталям, оперировал неактуальными данными.

Пока он чеканил слова, я смотрела на крошечную, почти невидимую царапину у края его гранитного стола. Единственное несовершенство в этом стерильном мире. И отчаянно цеплялась за неё мыслями, лишь бы не слышать его голоса.