Книга Бесит в тебе, страница 46 – Ана Сакру

— Когда- нибудь нарвешься, Гор, и очередной скучный "замуж" оторвет тебе яйца или вообще прострелит башку, учитывая, каких именно ты выбираешь скучающих женщин, — хмыкаю я, так и сверля прямую худенькую спину Шуйской взглядом.

— Кто не рискует… — пожимает плечами Гордей.

— Тот не трахает замужних соседок, — вставляет Эмиль.

Опять ржем.

А у Пал Палыча взрывается.

— Так, Шолохов, Чижов, Караев, вон!

— Ну Павел Павлови-и-ич! — тянем нестройным хором.

— Никаких "Павлович"! Выметайтесь, пока допуск к ГОСам не закрыл!

Зная Бессонова, еще одной угрозы не дожидаемся и, подхватив спортивные сумки, плетемся на выход.

Пацаны сразу направляются в спортзал, так как раз через пару часов у нас тренировка, а я сворачиваю на кафедру. Скоро сюда придет Лиза и я не могу уже дождаться ее.

* * *

Когда через полчаса дверь на кафедру, скрипнув, открывается, я каким-то звериным чутьем сразу улавливаю, что это Лиза. Ее бесшумные шаги за стеллажами словно ласковое движение воздуха. Тонкий, едва уловимый, теплый аромат скошенной травы заползает в нос. Доносится шуршание одежды.

Волоски дыбом на загривке встают, кровь густеет, и я сам поражаюсь этой мгновенной реакции.

— Привет, — появляется Шуйская из-за стеллажа.

Жадно разглядываю ее, сканируя мельчайшие детали.

Взгляд зеленых ненакрашенных глаз спокойный и закрытый одновременно, улыбка вежливая, веет отстраненностью и тихой, без гонора уверенностью в себе. На лице снова маска непробиваемой монашки. Как щит, спасающий от всего. В том числе от меня… В руках помимо сумки большой серебряный термопакет с нарисованным медведем.

И Лиза подходит ко мне с этим пакетом и ставит его на мой стол.

— Это тебе. В благодарность.

И сразу идет к своему рабочему месту, не дожидаясь, пока я открою пакет.

— Кхм, спасибо… Это что? — заглядываю внутрь, — Пельмени? — удивленно выгибаю бровь.

— Да, самолепные, с лосятиной и свининой. И мед еще. Натуральный. От тятеньки, — поясняет Лиза, включая свой комп.

— Ты сама лепишь пельмени? — моргаю.

— А в твоей семье не лепят? — искренне удивляется она.

Настолько "не лепят", что я даже оставляю это без комментариев.

— А тятенька это кто? — вместо этого спрашиваю.

— Отец мой, у него пасека небольшая. Так, чисто для себя.

— Ты называешь отца тятенькой? — хмыкаю, перекатывая забавное слово на языке.

— Да, — Лиза улыбается, — Сначала в шутку было, вычитали в книге и папу поддевали. А потом прикипело как-то. Ему очень подходит, — говорит об отце с заметной теплотой.

Даже взгляд смягчается и маска равнодушия немного сползает с симпатичного ненакрашенного лица.

— Подходит, потому что он у тебя милый? — дергаю бровью, улыбаясь в ответ и голодно вглядываясь в Лизкины черты.

И как я раньше не замечал, какая она залипательная. Каждая линия изящная и будто на своем месте. И мимика тонкая, живая. Хочется смотреть и смотреть…

— Ахах, милый? Папа? Нет, совсем нет. Наоборот. Отец очень серьезный. Суровым бывает, строгим, побаиваются даже его. Тятенька как шутка. На контрасте.

— А я бы испугался? — интересуюсь внезапно чуть севшим голосом.

И так интимно и с намёком выходит, что Лизка сразу хмурится и отворачивается к компу.

— Ты, Чижов, вряд ли, потому что ты иногда бестолочь, — ворчит себе под нос, вызывая у меня смех, — Все, давай таблицу доделывать, скоро уже надо будет Пал Палычу отдавать. Только пельмени в морозилку убери, — включает Шуйская занудную командиршу, но я слишком взбудоражен тем, что мы близко, наедине и общаемся, чтобы на подобное отрицательно реагировать.