Книга Тебя одну, страница 158 – Елена Тодорова

Зрение размазано, и все же я вижу, как Лия подскакивает. Тогда же понимаю, что отдача оружия сбила ее с ног.

Я стою, но шатко.

Когда она подлетает ко мне, едва не заваливаюсь. Руки ледяные — кайф. Дают мгновенное облегчение, когда начинают курсировать по моей пылающей репе. Перед глазами все скачет. В висках гудит ржавая сирена. Не слышу, но чувствую, что дышу тяжело. Стекающие вниз капли щекочут кожу и расползаются мерзкими потоками.

Губы Фиалки движутся, но я не слышу слов. Вижу в ее зрачках не просто панику, попросту бешеный ужас. Читаю без звука, что говорит.

— Боже… Дима… Дима… Димочка… Скажи, что ты жив… Пожалуйста, скажи… Умоляю…

Хах. Моя ж ты биполярочка. Автономная. Независимая.

— Любишь меня… — резюмирую и во весь рот улыбаюсь.

Как дурачок. Безумно, мать вашу, счастливый дурачок.

Слух восстанавливается. Что способствует? Либо разминка артикулярного аппарата, когда я начинаю говорить. Либо затрещина, которую мне отвешивает Шмидт.

— Я МОГЛА ТЕБЯ УБИТЬ! — предъявляет так громко, что я снова глохну.

Морщусь, но уже через мгновение снова скалюсь.

— Ну не убила же. Это до хрена значит.

Удар. Вторая пощечина. Сотрясает череп.

— Ты дебил?! — визжит, содрогается в истерике.

Снова замахивается.

Ловлю ее запястье. Сжимаю. Не до боли, но жестко.

— Хватит.

Она рвано дышит. Рвется. Пытается выдернуть руку, но я держу.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!!

— Я все понимаю.

— ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!! — бьет меня в грудь второй рукой. Не сильно, но с такой эмоцией, что внутри что-то гасит ответной реакцией. Вот где боль. Стирает в порошок. — Я… Я… Черт…

Не заканчивает. Открестившись, хватается за голову. Срывается на рыдания.

Все. Пробило.

Притягиваю к себе, чтобы утешить, хотя самому без меры хуево. По самое горло.

— Дима… — со всхлипами забивается мне под подбородок. Прижимаю его к ее макушке. — Дима…

— Ш-ш-ш… Все. Дыши, Фиалка. Дыши.

Она то плачет, то рычит, то воет. Все еще раненая. Истекает кровью похлеще, чем я, хоть ее крови и не видно.

— Как ты мог?.. — голосит со всхлипами, срываясь на крики. — По самому больному ударил… Это жестоко! Это, мать твою, неоправданно! Ты предал не просто доверие… Все, что у нас когда-либо было!

Я не двигаюсь.

Только чувствую. Ее. Разбитую. Дрожащую. Проклятую. Мою.

— Скажи хоть что-нибудь! — требует, заглядывая в глаза. — Объясни!

Это пиздец, ведь я знаю, что она не услышит.

— Не было другого выхода, Фиалка, — продавливаю хрипло, ласково приглаживая ее растрепанные волосы.

Она замирает. Всматривается. Знаю, что видит. Но ей мало. Резко толкает меня в грудь.

— Хочешь и дальше воевать?! До бесконечности?! Снова и снова разрушать друг друга?!

— Нет. Не хочу, — отражаю тихо, хоть внутри рвется и дрожит. — Все и так разъебано.

В коттедж врывается охрана. Среагировали, блядь, на выстрел. Не прошло и года. Прошу их убраться на хрен. Сначала спокойно. Потом ревом.

— Съебались из моего дома, к чертовой матери!

Наконец, они отступают.

— Все чисто, — произносит один из них в рацию.

Дверь захлопывается.

Тишина.

Грудь Лии резко вздымается и опускается. Фиалка растирает слезы, которые уже сделали ее лицо красным, опухшим, мокрым и, очевидно, соленым.

— Это хуже сотни ударов в спину! — доносит уже без крика, но не менее внушительно. Голос дрожащий, до отказа насыщенный эмоциями, которые, кажется, несовместимы в одном человеке. Смотрю ей в глаза и понимаю, что в этой смеси есть все — и боль, и гнев, и грусть, и ненависть, и любовь, и тоска. — Ты просто… Просто выпотрошил меня!