Книга Тебя одну, страница 159 – Елена Тодорова

Она не преувеличивает. Я не оправдываюсь, хоть дьявольски хочется. Особенно, когда Лия, не переставая плакать, поднимается наверх и возвращается уже с сумкой. Всхлипывая и шмыгая носом, собирает какие-то предметы по гостиной.

Не мешаю. Опускаюсь на диван, упираю в колени локти, сплетаю пальцы и прижимаю их к подбородку.

Внутри все рушится. В куче держит то, что Лия не кричит, как раньше, что никогда не простит. Что она не прощается навек. Что любовь, при всей тяжести ситуации, сильнее боли и ярости.

Я тоже другой. Разница есть даже со вчерашним. Да, блядь… Даже с утренним. Даже с той секундой, когда Фиалка вошла в дом.

И прежним я уже не стану.

— Где будешь? — все, что спрашиваю.

Она не смотрит. Сметает с полки какие-то фотографии.

— У бабушки.

Стискиваю пальцы крепче. Костяшки белеют.

— Я все так же сильно люблю тебя, — выдыхаю, наблюдая, как она мечется по комнате, собирая вещи. — Час назад думал, что буду тебя любить, даже если ты снесешь мне голову.

Руки Фиалки застывают, словно она слышит, но не до конца верит.

— А сейчас... — продолжаю, когда ее взгляд, наконец, цепляется за меня. — Сейчас я понимаю, что буду любить тебя, даже если ты окончательно выберешь себя.

Лия не двигается, не дышит.

— Я больше не нарушу твое пространство. Не сыграю на слабости. Не загоню в угол. Не возьму хитростью, силой, шантажом… — замолкаю, прокручивая в голове все, что мы пережили, и как же, мать твою, много дерьма я натворил. — Не заставлю выбирать меня через боль. Клянусь. Но я буду приходить, Ли. Буду носить тебе свою любовь, как кофе на завтрак. Как воздух, которым дышу.

Она уезжает.

Мне тяжело без нее. Но той безнадеги, что душила осенью, я не чувствую. Знаю, что мы еще встретимся. Что она снова посмотрит на меня так, как смотрела когда-то. Потому что любовь — это не про страх. Не про насилие. Не про принуждение.

Любовь — это про возвращение.

А мы, наконец, дошли до того, чтобы не уничтожить друг друга, а дать себе шанс. Вернуться в отношения, когда уляжется буря. По доброй воле.

Я верю в это.

[1] Адонай Элохейну, Адонай Эхад (иврит.) — Господь — Бог наш, Господь — Един.

По-моему, я заслужил поцелуй.

© Дмитрий Фильфиневич

— Она тебе — членовредительство, а ты в нее — членовмешательство. Оптимальный вариант, чтобы действовать прямо сейчас, — распыляет свою философию Тоха, пока я кидаю мясо на гриль. — Уверен, что Шмидт простит тебе любую хуйню. Но бронник все же купи.

Я коротко ржу, потому как, хоть и с некой тоской, но действительно легко воспринимаю ситуацию.

— Хватит нести херню, лось. Тебя там на съемках «Смешариков» ждут.

— Пошел ты, олень. Меня ждут только девчонки.

— Ага, конечно. Прям ждут.

— Тебе телефон показать, сколько у меня запросов на вечер? — демонстративно трясет трубой. — Смотри, я кидаю «точку», и через десять минут здесь собирается толпа моих фанаток, — делает паузу, отхлебывает пиво и с мудрой мордой добавляет: — Потому что за хорошим ебуном бабы ходят табуном. Учись, салага.

— Никаких, блядь, «точек». Мне твои шалавы тут на хрен не нужны.

— Я теоретически, — отбивает, делая еще глоток. — Ладно, вернемся к делу. Ты, конечно, дебил еще тот. И, справедливости ради, причины комплексные. Не само насралось. Но, блядь, месяц прошел, как ты к ней «поговорить» ходишь. Пора признать, что это ни хуя не работает. Давай действовать решительнее.