Книга Измена. Вкус запретного тела, страница 10 – Мира Линч

Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Потому что ты — не любая. Ты та, кто не сломалась, когда её предали. Ты пришла сюда с требованием, а не с мольбой. И ты дрожишь не от страха. — Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. — От желания. Которого ты себя лишала годами.

Я не сдержала стон. Тихо, сквозь зубы — но он услышал.

— Вот так, — сказал он. — Не борись с собой. Просто будь.

Его рот накрыл мой.

Поцелуй не был нежным. В нём не было карамели и «люблю». Он был как первый глоток воды после долгой жажды — жадный, неумелый, в котором смешались голод и облегчение. Он пах виски и чем-то своим, непередаваемым. Его язык скользнул внутрь, и я ответила — так, как не отвечала мужу последние два года, когда секс превратился в рутину «давай быстрее, Лиза проснётся».

Ветров целовал и одновременно расстёгивал лифчик — одной рукой, ловко, будто делал это тысячу раз. Тысячу — наверное, так и было.

Ткань упала. Я осталась в одних трусах, и его взгляд скользнул вниз, на мою грудь. Небольшую, но чувствительную, с сосками, которые уже затвердели от воздуха и его близости.

— Красиво, — сказал он без комплимента. Просто констатировал факт. — Не трогала себя долго?

— Не твоё дело.

— Моё. Сегодня каждое твоё "не твоё дело" — это моё. Потому что ты отдала мне ночь. Полностью.

Он подхватил меня на руки. Я вскрикнула — не от страха, от неожиданности. Он нёс меня в спальню, и я видела его профиль — жёсткий, сосредоточенный, с хищным блеском в глазах.

Спальня оказалась такой же минималистичной: огромная кровать с чёрным постельным, никаких лишних вещей, только лампа на прикроватной тумбе и часы с секундной стрелкой — она щёлкала громко, отсчитывая время до того, как я перестану быть Анной Громовой, архитектором и матерью, и превращусь в нечто, чему нет названия.

Он опустил меня на кровать, на самую середину. Чёрные простыни холодили спину.

— Лежи.

— Что ты собираешься делать?

— Всё, что захочу.

Он стянул футболку через голову.

Моё дыхание остановилось.

Потому что его тело — это не киношный рельеф. Это карта боли. Шрамы. На рёбрах — длинные, как после ножа. На животе — пунктир заживших ран. И татуировка — не как у Кирилла, пафосная с датой. А целая история, выгравированная на коже: череп, перевитый розами, и под ним латынь: "Memento mori".

Помни о смерти.

— Кто ты, Ветров?

— Тот, кто сегодня сделает тебе больно и хорошо. — Он навис надо мной, опираясь на руки. — А завтра ты возненавидишь себя за то, что тебе понравилось.

— Ты слишком самоуверен.

— Ты слишком много говоришь.

Он поцеловал меня в шею. Не там, где целуют любовники. Там, где бьётся сонная артерия — в точке, от которой всё тело становится одним нервом.

Я выгнулась дугой.

Пальцы запутались в его волосах — жёстких, тёмных, с проседью у висков. Он пах потом, табаком, опасностью. Я вдыхала этот запах, как кислород.

Его губы спустились ниже. Ключицы. Ямочка между ними. Грудь. Он взял сосок в рот — не сразу, сначала обвёл языком, подразнил дыханием, а потом втянул резко, почти больно.

— Ах... — Я закусила губу, чтобы не закричать.

— Не сдерживайся. Здесь никто не услышит.

— Я не... ох... не привыкла.

— Привыкнешь.

Он ласкал грудь, одновременно спуская руку вниз, к резинке трусов. Пальцы скользнули под ткань — и я умерла. Потому что он нашёл клитор сразу — без разведки, без "тебе здесь нравится?".