Книга Научи меня плохому, страница 129 – Анель Ромазова

Боже, я и со статусом потерянной девственности ещё не смирилась. Не разумею, как получилось таковой остаться, ведь совершенно точно помню, что член Лекса проник в меня. Дальше меня скрутило болевым шоком. Я билась под ним, но не кричала, потом ненадолго отключилась.

Вот и гадаю этот ребус не тявкая и не мяукая.

Дать Лексу по морде, здесь я согласна и активно поддерживаю. У само́й давно руки чешутся, но нет во мне столько кровожадности, чтобы с лёгкостью спустить Резнику переломанный позвоночник. Он не знает всего и молюсь, чтобы никогда не узнал. Вырвалось из него что-то такое ревнивое и мало ли… вдруг он Лекса убьёт.

Жалость оказывается худшим советчиком. Я себя извожу чувством вины, что не держала язык за зубами и не разглядела обратную сторону медали во взрывном характере Макара.

Прощения не ищу. Если Орловский говорит правду, мне придётся за ним ухаживать, чтобы совесть не сгрызла, но точить будет до самой старости. Этот крест падает мне на шею и начинает душить.

— Вась, проверить легче — лёгкого, — он зовёт и вглядывается, сдёргивая с себя простынь. Под ней его конечности. Без бинтов и волосатые. Рубашка — распашонка с завязками на спине. Шорты, доходящие до колен, надеты под ней. Это, наверно, для того, чтоб голым задом не светить, когда его пересаживают в инвалидное кресло. Оно раскорячилось возле большого окна с герберой в цветочном горшке и фотография Лекса в высоком прыжке, бросающего мяч в баскетбольную корзину.

Я блёклое, сникшее растение и руки повисли вдоль тела неподъёмными плетьми.

Он никогда не сможет играть в баскетбол. Ходить в туалет и обслуживать себя самостоятельно, ему придётся учиться заново. Для него теперь инвалидные спуски в подъездах и грузовые лифты, вместо привычной лестницы. Как много недоступных мелочей и препятствий возникает вот так, в один точный удар и будущее кардинально меняется. Лишь бы не под откос. Не все обладают способностью принять дефекты.

Вдруг Орловский скатится в депрессию. Не сумеет из неё выбраться и покончит собой?

— Как это проверишь? — бормочу растерянно. Я же не изувер какой давить на больное и заставлять проходить тесты.

— Иголку возьми и потыкай. Я всё равно ничего не почувствую, — сарказм у Орловского дебильный.

— Не надо! — визгом останавливаю упёртого придурка. Он тянется за болтающуюся насадку на пустой капельнице, чтобы продемонстрировать мне отсутствие чувствительности в нижних конечностях.

— Вась, подойди ко мне. Дай, хоть за руку подержать, — протягивает ко мне верхние конечности и смотрит как побитый пес на заветную косточку.

Вот что мне с ним делать? Не люблю и трогать не хочу, но мне его жалко.

Подхожу на расстояние вытянутой руки. Протягиваю кисть ровно так, чтобы он коснулся кончиков пальцев.

— Орловский, я тебе ничем помочь не могу. Как исправить, тоже не знаю, — выговариваю, постепенно подходя чуть ближе.

Он мусолит мою ладошку, приложив к своей щеке. Пипец, какая мелодраматичная сцена. Я бы назвала её: Нелюбимый. Цена прощения.

Дороговато вышло, даже учитывая проценты с моих истерзанных Лексом нервов.

— Я по тебе со второго курса сохну. Замечала ты или нет, но я всегда за тобой сажусь. Но ты всегда такая недоступная и воздушная, как фея и… блять, я понимаю, что сам пидорас, но был уверен, что хорошие девочки любят плохих парней. Сам себя наебал походу и надо было вести себя по-другому. Бегать за тобой, слова красивые говорить и на руках носить, но поздно каяться, когда ноги отказали. Вась, можешь ко мне просто приходить. Разговаривать о погоде там, неважно о чем. Мне лишь бы на тебя смотреть. Не лишай и этого, пожалуйста, иначе я точно двинусь.