Книга Добиться недотрогу, страница 69 – Екатерина Мордвинцева

Она вошла, огляделась. На её лице снова мелькнуло это странное, растерянное выражение.

— Освещение… поменяли? — осторожно спросила она.

— Да, — просто ответил я, не отрываясь от бумаг. — Мне показалось, предыдущее было некомфортным для работы.

Я не сказал «для тебя». Но мы оба поняли.

Она села, разложила свои бумаги. И в этот раз она не щурилась. Она даже, кажется, расслабила плечи на полмиллиметра. А потом поймала себя на этом, снова выпрямилась и уткнулась в отчёты с удвоенной агрессией.

Но семя было посажено.

Я продолжил. Я запоминал всё. Что она отодвигает образцы ткани с синтетикой, но надолго задерживается на натуральной шерсти и шёлке. Что в её голосе проскальзывает азарт, когда речь заходит о сложных инженерных решениях, и скука — когда о банальном выборе дверных ручек. Что она терпеть не может, когда кто-то перебивает её во время технического объяснения, но сама может двадцать минут разглагольствовать о «философии потока пространства».

Я не давал советов. Не пытался угодить в чём-то значительном. Я просто… учитывал. И позволял ей это видеть.

Реакция была лучше, чем я мог надеяться. Её холодность не растаяла. Она стала… хрупкой. Как тонкий лёд, под которым бурлит вода. Её сарказм стал острее, язвительнее, но в нём появилась нотка чего-то личного, почти отчаянного. Раньше она колола, потому что это была её стратегия. Теперь она колола, потому что, казалось, пыталась оттолкнуть что-то, что подбиралось слишком близко.

Однажды, после особенно изнурительного дня, когда она трижды меняла решение по материалу подоконников, а я безропотно ездил за новыми образцами, мы остались одни на закате. Она стояла, глядя на постепенно темнеющую долину, её профиль был резок и прекрасен на фоне багрового неба.

— Зачем вы это делаете? — вдруг спросила она тихо, не поворачиваясь.

— Делаю что? — переспросил я, подходя ближе, но оставляя дистанцию.

— Всё это. — Она махнула рукой, будто обнимая и стройплощадку, и наши бесконечные встречи, и термостаканы с кофе. — Вы позволяете мне помыкать собой. Терпите этот… цирк. Платите безумные деньги за прихоти. Зачем? Чтобы доказать, что можете?

Я посмотрел на неё. На прядь белых волос, выбившуюся из пучка и трепетавшую на ветру. На её сжатые губы.

— Чтобы доказать, что я серьёзен, — сказал я честно. — Этот дом… он важен для меня.

Она наконец повернула голову, и её взгляд в последних лучах солнца был таким же пронзительным, как и в ту ночь.

— Это не про дом, — прошептала она. — Это про что-то другое. И это пугает.

Она не ждала ответа. Собрав вещи, она быстро пошла к своей машине. Но в этот раз она не просто ушла. Она отступила. Поняв, что её оружие — раздражение — не работает, а моё — внимание — действует куда более эффективно.

Я смотрел, как её огни растворяются в сумерках, и чувствовал, как волк внутри тихо, довольно урчит. Она начала задавать вопросы. Настоящие вопросы. Не «почему вы выбрали этот камень», а «зачем вы это делаете».

Она всё ещё боролась. Но теперь она боролась не только со мной, как с навязчивым клиентом. Она начала бороться с тем странным, необъяснимым притяжением, что висело между нами с первой встречи. С тем, что её бесило и пугало одновременно.

Игра входила в самую интересную фазу.

Настя

Война нервов с Астаховым приняла характер странной, изматывающей рутины. Я бросала вызовы — он парировал вниманием. Я строила стены из сарказма — он подкапывался под них мелочами, которые почему-то запоминал. Это было невыносимо. Потому что в этой игре не было явного победителя и побеждённого. Был лишь постоянный, напряжённый пат, который съедал меня изнутри.