Книга Держите огонь зажженным, страница 48 – Ирина Дегтярева

— Ну я хотя бы муве трохэ по польску^[38].

— Да, вот еще что. Меня просили показать тебе это. – Он достал из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, запечатанный конверт.

Из конверта Петр вынул фотографию Сашки и Мансура. Жена приобнимала подросшего мальчишку. Тот изображал недовольство, как все пацаны, которые не любят телячьи нежности. Но в то же время лицо его изменилось. Он перестал походить на маленького взрослого, каким его увидел более полугода назад Петр, перед своим отъездом в Сирию из Турции. В Мансуре появились ребяческие черты, мягкие и озорные, а короткая стрижка сделала его красавчиком. Хотя при первой встрече он произвел неблагоприятное впечатление. Разве что только притягательные глаза, как у Дилар, крупные, черные, а не как у голубоглазого отца. К счастью, у арабов голубоглазые не редкость…

«Сашка заставила его оттаять. Вон как обнимаются, – чуть ревниво подумал он, жадно вглядываясь в фотографию с ощущением, что смотрит на фото из космоса. Их планета далеко, и приземлится ли он?.. – Кто их снимал? Неужели сам Александров пожаловал или кого-то из Управления послал? К Мансуру приглядываются? – Петр вспомнил тот разговор с генералом на конспиративной квартире в Москве, а затем и на улице. – Мальчишке много не надо. Поманят приключениями, возможностью пострелять и погеройствовать, побежит, как подорванный, не понимая, что за такие геройства расплата очень дорогая, а порой и фатальная. Ведь рвался поехать к Аббасу в Сирию, паразит! Хорошо ко мне обратился с этой просьбой и я его отшил, а другой бы взял. И знал же, хитрец, что я его папаша, а ничего не сказал».

Он посмотрел на обороте, но никаких подписей не обнаружил. «Хоть бы пару строк черкнула, – Петр с сожалением заглянул в пустой конверт. – Да что, собственно, она может написать? Все хорошо, живы-здоровы?»

Он вдруг поймал себя на том, что думает по-арабски и невесело усмехнулся. «Так от акцента не избавишься, – прикинул он. – Авдалян прав. Столько лет вживаться в другую культуру и язык, а потом возвращаться к истокам. Я русский не забываю, но когда не с кем поговорить на родном языке, прилепляются коростой чужие звуки, причем я не замечаю, как произношу их и в русском».

Тобиас подвинул к нему пепельницу. Намек Петр понял и сжег фотографию. Отдавать ее связному он не собирался и оставить у себя не мог. В химическом сине-зеленом пламени таяли их лица.

* * *

Песок намело под дверь цирюльни холмиками. Буря не стихала. Песок висел в воздухе почти неподвижно, как в невесомости. Солнце едва пробивалось сквозь пелену, словно песок растаскивал солнечные лучи на песчинки.

Кабир прислонил ладонь козырьком и заглянул внутрь, постучал металлическим брелоком по стеклу. На домашний Тареку он не дозвонился, а в цирюльне не было телефона. Во время бомбежек связь повредилась, так ее и не восстановили. Да Петр и не стремился – только лишние деньги за телефон платить.

— Чего тебя в такую погоду принесло? – закрыв лицо полотенцем, Тарек открыл дверь и торопливо запер, когда Петр заскочил внутрь. – Клиентов все равно не будет.

— А ты, похоже, здесь ночевал? – Горюнов заметил скомканные простыни на топчане в подсобке.

— Я допоздна засиделся, а потом уже начало мести, и я решил остаться. – Тарек выглядел сонным, с рубчиками на щеке, намятыми подушкой. Но сонливость его оказалась обманчивой, он сразу угадал: – Специально меня искал? По делу, что ли?