Книга Наследство художника, страница 71 – Марина Серова

Он схватился за край стола своими короткими холеными пальцами, костяшки побелели. Казалось, что его дорогой костюм вдруг стал казаться ему тесным, сковывающим движения.

— Это… Это чушь! Подделка! Вздор! — попытался он крикнуть, но голос его срывался, выдавая панику. — Я не позволю…

— Сергей, не унижай себя и дальше, не заставляй меня слушать этот лепет, тем более мы в общественном помещении, — сказала я, и в моем голосе зазвенела сталь. — Все подтверждено и перепроверено. Ваша «срочная командировка» — примитивная фикция. Вы были в Москве. И вы не просто бездействовали, вы активно пытались украсть то, что вам по закону не принадлежало. Юридически вы уже почти труп. Но я, по своей великой доброте, могу сделать так, чтобы вас не потревожили до вашего естественного конца. При одном-единственном условии.

Его взгляд стал тягучим, масленым, в нем заплясали огоньки. Он понял, что блеф не сработал, и попытался перейти к своему последнему, коронному оружию — напускному, дешевому обаянию и намеку на «особые отношения».

— Татьяна, милая, давайте обсудим это как взрослые, адекватные люди, без лишних нервов и угроз. — Он протянул руку ко мне, сократив дистанцию и пытаясь взять мою руку будто для задушевной беседы. — Мы же можем найти общий язык? Договориться? Я абсолютно уверен, что вы не бескорыстны, в этом мире все продается и все покупается. Назовите свою цену, и мы обязательно придем к консенсусу.

Его пальцы, влажные и наглые, почти коснулись моего запястья. Медленные, полные уверенности в своем праве на подобный фамильярный контакт. Внутри у меня все мгновенно сжалось в тугой, холодный и очень тяжелый комок ярости и презрения. Он воспринимал эту ситуацию как игру, как флирт, как возможность проявить свое мнимое мужское обаяние. Грубейшая ошибка. Я позволила его руке приблизиться вплотную, а затем одним быстрым, отточенным, почти незаметным со стороны движением перехватила ее, развернула ладонью вверх и мягко, но абсолютно неотвратимо прижала тыльной стороной к полированной поверхности стола. Не больно. Не агрессивно. Без намека на грубую силу. Просто — демонстративная, унизительная фиксация. Его пальцы беспомощно задрожали в моей хватке. Он инстинктивно попытался вырваться, но мои пальцы сжались, и он понял тщетность усилий. Я наклонилась к нему чуть ближе, глядя прямо в его глаза, почти не мигая, и увидела в них не испуг, а шок. Шок от того, что его жалкая, убогая попытка доминирования, давления через фальшивую близость была так легко, так публично и так окончательно разрушена. Он был обезоружен и посрамлен в самой сути своего мужского самомнения.

— Моя цена очень проста и не подлежит обсуждению, — сказала я тихим, внятным, не терпящим возражений голосом. — Вы забываете о наследстве Кастальского. Как о страшном сне. Навсегда. Вы немедленно отзываете все свои иски, жалобы и претензии ко мне и моей деятельности и исчезаете с моего горизонта. Или же завтра утром эта изящная подборка фактов окажется на столе у прокурора. И тогда вам придется очень долго, нудно и публично объяснять, зачем вы подделывали документы, давали ложные показания и пытались незаконно присвоить чужое имущество. Выбор, в принципе, за вами. Но я бы на вашем месте не колебалась ни секунды. Это не шантаж. Это констатация фактов.