Книга Наследство художника, страница 44 – Марина Серова

Она села на противоположный конец скамейки, положила папку на колени и обхватила ее обеими руками. Защитный жест. Крепость из кожи и картона. Я вернулась на свое место, оставив между нами почти метр дистанции.

— Стараюсь, — сказала я, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Но чтобы понять до конца, мне не хватает последнего кусочка. Того, что знаете вы. Той части, которую Эмиль Борисович доверил только вам.

Она посмотрела прямо перед собой, на оголенные, скрюченные ветки деревьев, на серое небо между ними.

— Он знал, что это случится, — начала она неожиданно ровно, будто зачитывала заученный текст. — Не смерть. Он к смерти был готов. Он говорил о ней как о долгожданном путешествии. А то, что будет после. Это вторжение. Этот… дележ. Этот цирк. — Голос ее на мгновение дрогнул, и она стиснула папку так, что костяшки пальцев побелели. — Он говорил: «Они придут, как саранча. И будут жевать не мое искусство, а бумажки, на которых написана его цена». Он этого боялся больше всего. Обесценивания. Превращения всей жизни в лот на аукционе.

Я кивнула, не говоря ни слова. Давала ей войти в ритм, найти свою мелодию в этом тяжелом рассказе.

— Виктор был самым настырным, — продолжила она, и в голосе появились первые нотки чего-то живого — презрения? Гнева? — Он приходил еще при жизни Эмиля Борисовича. Сначала с предложениями «оптимизировать активы», продать что-то из коллекции, вложить в «перспективные проекты». Потом с просьбами дать деньги под очередной «гениальный план». Эмиль Борисович отказывал. Вежливо. Потом — жестче. Он видел в нем… пустоту, прикрытую глянцем. Игрушку, которая мнит себя дельцом. И тогда Виктор стал давить по-другому. Через формальности, через запросы из его же управляющей компании, через намеки на «недееспособность» из-за возраста. Он пытался доказать, что лучше знает, как распорядиться «семейным достоянием».

— И что делал Кастальский? — мягко спросила я, когда она замолчала, глядя в пустоту.

Она повернула голову, и ее серые глаза встретились с моими. В них было что-то похожее на изумление — как будто она только сейчас вспомнила, что говорит с живым человеком.

— Сначала игнорировал. Говорил: «Пусть лает, караван идет». Потом… рассердился. По-настоящему. Не кричал, не бросался вещами. Он злился молча, и это было страшнее. Лицо становилось каменным, и он мог часами сидеть в мастерской, уставившись в одну точку. И тогда он придумал этот… ход. Он назвал его «последней инсталляцией». Шуткой для тех, кто не понимает юмора.

Она замолчала, ее пальцы сжали папку еще крепче, будто пытаясь выдавить из нее ответы на незаданные вопросы.

— За несколько недель до того, как стало совсем плохо, он вызвал меня в кабинет, — продолжила она, и голос ее стал еще тише, будто она боялась, что кто-то подслушает даже здесь, в пустом сквере. — Сказал: «Вера, нужно сделать документ. Совершенно легальный на вид. Со всеми печатями, подписями, водяными знаками. Такой, чтобы любой нотариус, не вникая, принял его за чистую монету». Я не поняла. Спросила: «Какое завещание? У вас же уже есть…» Он перебил резко, чего с ним почти никогда не случалось: «Не настоящее. Приманку. Червонного валета. Чтобы отвлечь мух от меда. Чтобы они дрались за кость, пока настоящее наследство не попадет в нужные руки».