Книга Наследство художника, страница 41 – Марина Серова

— В его искусстве? — предположила я, чувствуя, как мысль обретает форму. — В одной из поздних картин? В какой-то тайной работе?

Она покачала головой, и седые волосы, убранные в простой узел, мягко колыхнулись.

— В его боли. В самой первой, самой глубокой, самой главной ране. Он был одержим идеей подлинности до фанатизма. Значит, искать нужно там, где он был самым подлинным, самым незащищенным, самым «собой». Не там, где он был знаменитым, богатым, язвительным Кастальским, которого все боялись или которым восхищались. А там, где он был просто Эмилем. Обиженным, яростным, уязвимым мальчишкой, который отчаянно хотел одного: чтобы его наконец увидели настоящим и приняли таким. Чтобы правда, его правда, наконец победила красивую ложь.

Мы допили чай в тяжелом, но не неловком молчании. Информация, которую она мне только что передала, была важнее и ценнее любых документов, распечаток и банковских выписок. Она дала мне не адрес, не пароль, не цифру. Она дала ключ. Универсальный ключ к логике, психике, мотивам покойного. Теперь я понимала с леденящей ясностью, что украденное из сейфа завещание — с почти стопроцентной вероятностью фальшивка, приманка, ловушка. Очередная «сладкая мазня», которую он подсунул жадным, слепым родственникам, чтобы они дрались за нее, царапались и грызлись, не замечая, что дерутся за подделку, пока где-то в стороне лежит настоящее, нетронутое сокровище. А настоящее было спрятано там, где символически пересекались все его травмы, все его страхи и вся его подлинность. В месте или в предмете, напрямую связанном с идеей подмены, утраты и обретения себя.

Я поблагодарила Лидию Петровну, вставая. Не за конкретные факты или имена, а за доверие, за риск окунуться в прошлое. На пороге, когда я уже надевала пальто, она неожиданно задержала меня легким прикосновением к рукаву.

— Он не был плохим человеком, — сказала она тихо, так тихо, что это было почти шепотом. — Он был глубоко, неизлечимо сломанным. И он так и не смог, не успел, не сумел по-настоящему, до конца починить то, что сломали в нем другие, когда он был беззащитен. Надеюсь, вы найдете то, что он хотел сказать миру в самый последний раз. Может быть, это даст ему наконец тот покой, которого у него не было при жизни.

Я вышла на улицу, и холодный утренний воздух ударил в лицо, но показался другим — более четким, резким, насыщенным скрытыми смыслами и возможностями. Я шла по тихой, еще пустынной Горийской, и в голове с быстротой компьютера выстраивалась совершенно новая, пересмотренная с нуля стратегия. Виктор с его примитивными финансовыми махинациями, Ольга с ее бумажными войнами, Сергей со своим холодным расчетом — все они были слепы как кроты. Они искали бумажку, кусок пергамента, потому что видели в наследстве только деньги, собственность, активы. Они не понимали и на миллиметр, что имеют дело не с бухгалтерским отчетом, а с последним, самым сложным, самым личным и самым многослойным произведением искусства Эмиля Кастальского. С финальной головоломкой, ключ к которой лежал не в цифрах и параграфах, а в детской травме, в боли предательства и в вечном, навязчивом страхе перед подлогом.

Я села в машину, втиснутую между старым «жигуленком» и фургоном с хлебом, но не завела мотор сразу. Положила руки на руль и смотрела сквозь лобовое стекло на просыпающийся переулок. Мне нужно было новое направление, новый фокус. Финансовый тупик Виктора, его отчаяние были теперь понятны как дважды два. Но это был тупик жадности. Теперь нужно было искать следы «подлинного» Кастальского. То место, ту работу, того человека или тот символ, с которыми он мог ассоциировать свою истинную, неприкрытую суть. Возможно, ту самую, упомянутую в самых ранних записях, тайную студию. «Дом под Северным Светом». Место, где не было места подделкам, критикам и предателям. Место, куда он, раненый зверь, уходил лизать раны и творить что-то только для себя.