Книга Наследство художника, страница 42 – Марина Серова

Расследование только что совершило резкий, крутой поворот, сменило плоскость. Из сухого корпоративного детектива, битвы за активы оно превращалось в нечто иное — в арт-криминалистику, в психоаналитический поиск, в расшифровку послания, оставленного мертвым гением. И теперь у меня был самый главный, самый ценный инструмент, который нельзя купить ни за какие деньги, — понимание художника. Понимание того, что для него самое ценное в жизни было надежно спрятано не от воров и мошенников, а от фальшивок, подделок и пошлости. И чтобы это найти, мне теперь предстояло сделать самое сложное: начать думать, как он. Видеть мир его глазами. Чувствовать его болью. А это, как я начинала с холодной дрожью понимать, было в миллион раз сложнее, чем вскрыть любой офшорный счет или доказать в суде финансовую махинацию.

После разговора с Лидией ясность была как лезвие: острое, холодное и одностороннее. Оно резало, но им нельзя было парировать — только наносить удары. Я поняла логику художника, но логика — это еще не улика. Чтобы перейти от теории к практике, мне требовалось подтверждение. И оно могло исходить только от одного человека — от последнего живого соучастника посмертной мистификации Кастальского. От Веры, его помощницы; о ней я также узнала из его записей, читая их прошлой ночью. Имя всплыло среди списка благодарностей в черновике какой-то речи: «Вера Семенова, чья преданность была тише моей славы». Кире хватило двух часов, чтобы найти адрес и телефон.

Утро я встретила у кофемашины, но сегодняшний ритуал был быстрым, деловым. Мозг требовал не медитативного запуска, а чистого кофеинового топлива. Я засыпала молотые зерна, слишком крепко, почти по-варварски, и слушала, как аппарат хрипел и булькал, изрыгая черную струю. Пока он работал, я решала стратегический вопрос: как одеться на встречу с хранительницей главной тайны?

Это был сложный баланс. Нужно было продемонстрировать достаточный вес, чтобы меня восприняли всерьез, но не напугать до полного молчания. Я отвергла жесткие костюмы — они говорили о давлении, о правоохранительном прошлом, о всех тех дверях, которые захлопываются при виде строгих линий и темной ткани. Отвергла мягкие, «эмпатичные» наряды вроде того, что был на Лидии, — они могли быть расценены как слабость, как попытка подмазаться, а эта женщина, судя по всему, давно перестала доверять искренности.

Мой выбор пал на промежуточный вариант. Я надела пиджак из плотного твида цвета темного хаки — не черный, не серый, а цвет выгоревшей на солнце листвы, что-то между военным и интеллектуальным. Пиджак был слегка притален, но не обтягивал, подчеркивая скорее деловую хватку, чем фигуру. Под ним — простая черная водолазка из тонкого кашемира, облегающая, но не вызывающая. Брюки — прямого кроя, из той же ткани, что и пиджак, с идеальными стрелками. Обувь — низкие полусапожки на удобном, но невысоком каблуке, чтобы можно было и ходить, и при необходимости бежать. Никаких украшений, кроме простых серег-гвоздиков из медицинской стали. Весь образ транслировал: «Я профессионал. Я здесь не для игр. Но я и не прокурор. Я — аналитик, который пришел разобраться в сложной ситуации». Это была униформа для разговора по душам, но с сохранением дистанции. Я проверила себя в зеркале прихожей. Высокая блондинка в хаки смотрела на меня сдержанным оценивающим взглядом. Отлично.