Книга Тайны пустоты, страница 147 – Валентина Елисеева

— Спасибо вам за помощь, спасибо от всей души!

— Не благодари раньше времени. Шансы на выживание у твоего инопланетянина мизерные. Был бы он человеком – не дал бы одного из ста.

— Он наурианец. Он представитель технологически развитой расы. Он – итоговый результат тысячелетних усовершенствований генотипа. Он выживет.

Первым чувством стала боль. Боль была везде и не было ничего, кроме боли. Всё сущее являлось лишь комком боли, без мыслей и способностей ощутить что-то иное. Боль накатывала волнами и периодически сменялась тёмным забытьём, в которое отправляла слишком сильная боль и из которого вызывала обратно она же.

Время в реальности вездесущей боли отсутствовало как категория, но постепенно Стейз научился различать длительность болевых спазмов: одни были заметно короче, другие – заметно длиннее среднего по выборке. Сумев выделить один факт, он сумел вычленить и другой: помимо страданий есть ещё и осознание этих страданий.

«Я чувствую муки, следовательно, я существую», – такой была первая оформившаяся мысль, оборвавшаяся очередным приливом боли.

Постепенно продолжительность периодов, когда боль была терпимой, становилась больше. Рой обрывочных незаконченных мыслей теперь удавалось хоть иногда выстроить в связную цепочку. Эти цепочки были короткими и независящими друг от друга, поскольку чередовались с мучительными спазмами, стиравшими всякую память о прошлых размышлениях. Однако постепенно пробуждались способности помнить и думать связно.

«Я мыслю, следовательно, существую», – сформулировался второй постулат, не вызывающий особых сомнений.

Зависнув на этом выводе, Стейз нашёл в нём уязвимое звено: какой смысл вкладывается в термин «я»? Кто я? Имелся простой ответ: я – тот, кто чувствует боль, но Стейзу казалось, что этим его «я» не ограничивается. Что было до боли? Откуда ему известно само слово «боль»?

«Чтобы выделить понятие в отдельную категорию, надо сравнить его с другими», – всплыла в сознании удивительно длинная мысль. Значит, до боли было что-то ещё. Значит, помимо осознаваемого настоящего где-то есть сведения о забытом прошлом. Где?

«В памяти», – всплыла ещё одна подсказка, и Стейз постарался отыскать эту память, ныряя в волнах боли, захлёбываясь в ней, но не отпуская от себя важную мысль: что-то было раньше, это надо вспомнить!

И когда очередная волна боли оставляла его в относительно тихом омуте менее мучительных страданий, в мыслях хаотически мелькали кадры прежней жизни: зелёная трава, солнце, планеты, море чьих-то лиц. Картинки прошлого не желали укладываться в полотно единого пазла, и Стейз просто смотрел на них, как в калейдоскоп, веря, что в конце концов он вспомнит о себе всё.

...

Боль утихала, и всё чаще её отсутствие не означало потерю сознания. К Стейзу вернулась способность выстраивать из отдельных мыслей стройные ряды, и он погрузился в этот процесс с упоением ребёнка, которому вернули любимую игрушку. Раз в его памяти сохранились яркие картинки – значит, раньше он мог видеть? Он помнит звуки – значит, раньше он мог различать их.

«Раньше у меня было тело! Тело, подчинявшееся моим указаниям и сообщавшее мне множество сведений об окружающем мире». – Стейз с огромным облегчением вспомнил, как идёт по каменному полу, видит блики света на его плитах, слышит стук своих шагов, вдыхает влажный, пахнущий мятой воздух, ощущает ветерок на лице.