Книга Измена дракона. Ненужная жена больше не плачет, страница 42 – Ангелина Сантос

— Да, — сказал он.

Одно слово.

В зале оно прозвучало как удар печати.

Мариус улыбнулся.

— В таком случае Совет дает леди Ливии Арден Дрейкхолд семь дней. Если за этот срок доказательства не будут представлены, ее требование признают ложным, знак — опасным и подлежащим изъятию из брачной клятвы.

— Что значит изъятию? — спросила Марина.

Мариус посмотрел на нее почти с сожалением.

— Иногда опасную метку приходится выжигать.

Мира тихо вскрикнула за спиной.

Эйран сделал такое движение, что свидетели Совета отступили на полшага.

Но Марина не отвела взгляда от Мариуса.

Теперь она знала цену.

Семь дней.

Либо доказать, что прежнюю Ливию сломали, ее магию украли, письма подделали, а измена стала частью чужого ритуала.

Либо потерять имя, свободу и знак, который жег руку так, будто единственный во всем этом доме помнил о правде.

Марина улыбнулась.

Слабо.

Но так, что Мариус перестал улыбаться.

— Семь дней, — сказала она. — Достаточно.

В глубине замка Сердце рода ударило снова.

На этот раз ровно.

И под ногами леди Дрейкхолд камень вспыхнул тонкой серебряной линией, признавая срок.

Семь дней прозвучали как милость.

На деле это был приговор с отсрочкой.

Марина поняла это уже на обратном пути в покои леди Эстеры, когда ноги начали подкашиваться, а рука Эйрана под ее пальцами стала единственным, что удерживало ее от падения. Большой зал остался позади, вместе с почтительной улыбкой Мариуса Вирна, тяжелым взглядом Ровены, встревоженным молчанием свидетелей Совета и серебряной линией на полу, подтвердившей срок.

Семь дней.

Чтобы найти доказательства против людей, которые успели выстроить ложь за месяцы, а может, за годы.

Семь дней, чтобы понять, кто подделал письма, кто запечатал дар Ливии, кто направил ее к измене, кто хотел сделать ее безумной или мертвой.

Семь дней, чтобы не позволить Совету выжечь метку из ее руки.

Семь дней, чтобы выжить в доме, где даже цветы могли быть ловушкой.

У двери покоев Марина все-таки пошатнулась.

Эйран успел подхватить ее за талию.

Прикосновение было быстрым, почти грубым от тревоги, но тело Ливии отозвалось на него предательским теплом. Чужая память снова всколыхнулась: та же рука однажды помогла ей выйти из кареты после свадьбы, укрыла плащом на северном ветру, придержала на лестнице, когда она запнулась перед гостями. Такие мелочи хуже жестокости. Жестокость легко ненавидеть, а редкие знаки внимания долго кормят надежду.

Марина резко отстранилась, опираясь о косяк.

— Не надо.

Эйран отпустил сразу, но смотрел так, будто оттолкнули не его руку, а что-то глубже.

— Вы сейчас упадете.

— Тогда красиво. При свидетелях я уже выступила, теперь можно позволить себе бытовую слабость.

Ферн, плетущийся сзади, рявкнул:

— В постель. Немедленно. И если кто-нибудь еще сегодня решит устраивать советы, суды, драконьи клятвы или семейные разоблачения, я лично дам ему настой валерианы с молотым проклятием.

Кай Дрейкхолд, который шел за ними от самого зала, тихо сказал:

— Мастер Ферн, вы все еще запрещаете молотые проклятия больным?

— Я запрещаю больным быть глупее проклятий.

Марина повернула голову к Каю.

Вблизи младший брат Эйрана оказался не просто насмешливым красавцем, как подсказывала память Ливии. В нем было что-то живое, быстрое, внимательное. Темные волосы чуть светлее, чем у Эйрана, глаза серые, но теплые, с опасной искрой человека, который привык прятать ум за шутками.