Книга Ртуть, страница 97 – Калли Харт

Я на тигель едва обратила внимание, пока Кингфишер ставил его на наковальню рядом с верстаком, – мой взгляд был прикован к капле пота, повисшей у него на подбородке. Хоть убейте, я больше не видела ничего вокруг. Капля упала, сверкнула в отблесках пламени, зашипела, коснувшись раскаленного тигля, и тотчас испарилась.

Извечная черная рубаха, пропитанная по́том, облепила его грудь. Он сделал глубокий вдох, расправил плечи и…

Я вздрогнула, потому что он внезапно щелкнул пальцами прямо у меня перед носом.

— Могла бы поздороваться, прежде чем лапать меня глазами.

— Я не лапала! Просто пыталась разглядеть тебя сквозь… пар. – Я повела рукой, словно указывая на означенный пар, но воздух в кузнице был чист, так что Кингфишер объяснение не принял.

— Что меня всегда удивляло, так это почему люди, которые, в отличие от фейри, не знают обетов совести и потому врут как заведенные всем, постоянно, без передышки… почему они так и не научились делать это хорошо. – Его скулы раскраснелись от жара, все лицо блестело от пота, на голове не было ни одного сухого волоска. От корней до кончиков черные пряди были пропитаны влагой и кое-где прилипли ко лбу и щекам. Словно только сейчас заметив это, он тряхнул головой, как пес, и брызги разлетелись вокруг.

Я выставила перед глазами ладонь, пытаясь защититься от этого фонтана:

— Фу, какая гадость!

Кингфишер беззвучно рассмеялся, разглядывая что-то в тигле, и отлепил мокрую рубашку от груди.

— Ну вот, опять врешь и опять неубедительно. Тебе ведь нравится мой пот, правда, человек?

С того самого момента, как мы познакомились, отморозок делал все для того, чтобы вывести меня из себя. До сих пор я не возмущалась вслух тем, что он обращается ко мне «человек» и «Оша», так что он вроде бы не должен был знать, насколько меня это бесит. Но он знал. И теперь меня это окончательно достало.

— У меня есть имя. – Я обогнула его, чтобы подойти к верстаку, бросила на столешницу сумку, которую принесла с собой, и сняла с крюка на стене у окна кожаный фартук. Затем развернулась к стоявшему у горна Кингфишеру с намерением разразиться нотацией о хороших манерах и о том, что невежливо называть людей самостоятельно придуманными отстойными именами, когда у них есть нормальные, присвоенные от рождения, как вдруг… – Боги и мученики! – У меня сердце ушло в пятки.

Кингфишер стоял и улыбался мне в лицо всего в одном дюйме от меня. Как, мать его, он оказался так близко? Его глаза насмешливо щурились. Какое все-таки безобразие, что такие завораживающе прекрасные глаза принадлежат такому гнусному ублюдку. Эти глаза не были похожи ни на что на свете – уникальные, лучезарные, прозрачно-зеленые, поразительного оттенка, какого я никогда прежде не видела. Ртуть, пойманная в ловушку этой сказочной зелени, плясала серебряными сполохами вокруг правого зрачка, и невозможно было отрицать, что и обладатель этих глаз тоже ни на кого не похож.

— Ты бабочка-однодневка. – Он нависал надо мной, занимая все пространство вокруг, заслоняя собой свет.

— А ты хам, – огрызнулась я.

Кингфишер пожал плечами и отвернулся. Как только он оказался ко мне спиной, я судорожно перевела дыхание, стараясь совладать с эмоциями, пока он на меня не смотрит.

— Нет смысла запоминать людские имена, – обронил он. – Вы так быстро уходите. Мелькнете – и вас уже нет. Я держу в памяти имена только тех, кто живет чуть дольше удара сердца.