Книга Ртуть, страница 41 – Калли Харт

— Боги немилосердные, – процедил Смерть сквозь зубы. – Что за хрень? Это розыгрыш?

— Умри! – взревел Харрон. – Проглоти свой змеиный язык! Подавись своей ложью! Сдохни!

Смерть перевел взор на капитана, явно забыв о том, что собирался положить конец моим страданиям. Черные волосы действительно казались мокрыми, хотя жидкого серебра не было ни на них, ни на его лице, ни на других открытых участках кожи, и с доспехов оно тоже исчезло. В нарушение всех законов природы расплескавшиеся за края платформы брызги слились в ручейки, капли соскользнули с его сапог, собрались воедино и утекли обратно в бассейн. Лужицы металла уползали вверх по ступенькам, пока Смерть спускался к Харрону, по шею затянутому серебряными нитями.

У меня не было больше сил поднять голову и смотреть, как Смерть приближается к капитану гвардейцев. Перед глазами теперь все время вспыхивали и мерцали пятна света, из-за которых я ничего не видела. Но слышать еще могла.

— Обсидиан! – орал, задыхаясь, Харрон. – Обс… обсидиан! Разбит! Расколот! Повсюду, везде, повсеместно! Под землей! В переходах! Стены рушатся! Движутся стены! Я не могу! Уберите это! Оно не уснет! Но должно же! Должно уснуть! – надрывался он.

— Несчастный…

Я знала, что голос Смерти – это вой раскаленного ветра, терзающего пустыню, клокочущий, удушающий кашель в ночи, безумолчный плач голодного младенца. Но я и на миг не могла вообразить, что голос Смерти может быть еще и нежным прикосновением бархата в полуночной всеобволакивающей тьме.

— Где Мадра? – снова прозвучал этот голос.

Харрон не ответил. Я, лежа на верхней ступени, слышала лишь шаги и какой-то скрежет.

— Я не могу это убрать, – устало произнес Смерть. – Твоя судьба предрешена, капитан. Хотя ты заслуживаешь худшего.

— В земле… Переходы… Открыты… Дви… движутся. Под землей. Обсидиан. Обс… обси… обсидиан…

Послышались звуки борьбы. Какой-то скрежет. Глухой удар. Харрон издал визг, который тотчас оборвался.

Пока Смерть поднимался по ступеням, возвращаясь ко мне, я могла разглядеть только его сапоги. Потом он присел передо мной, наклонился, чтобы заглянуть в глаза, и оказался почти целиком в сузившемся поле зрения. Мое сердце должно было выпрыгнуть из груди, но лишь испуганно затрепыхалось из последних сил.

Разумеется, Смерть был красив. Иначе кто бы согласился уйти с ним без боя? Несмотря на злое выражение лица и угрюмо сошедшиеся на переносице брови, которые превратились в одну резкую черную линию, могу сказать, что это было самое прекрасное из того, что я видела в жизни, – совершенный образчик холодной, беспощадной, дикой красоты.

— Какое жалкое зрелище, – пробормотал он. – В высшей степени… – И замолчал, будто ему трудно было подобрать слова. Затем тряхнул головой, на что-то решившись, полез рукой под верхний край кожаного нагрудника, выудил оттуда, подцепив пальцем, длинную серебряную цепочку и расстегнул на ней замо́к. – Если умрешь и не успеешь мне это вернуть, я очень огорчусь, – сообщил он, надевая цепочку мне на шею. Звенья были теплыми.

С тех пор как я упала на ступени, мое тело почти потеряло чувствительность и пребывало в блаженном онемении. Но оказалось, это была всего лишь временная передышка, потому что боль вернулась, как только странный незнакомец в черных доспехах бесцеремонно сгреб меня в охапку и, легко подхватив на руки, выпрямился на каменной кромке.