Книга Ртуть, страница 42 – Калли Харт

Боль обрушилась на меня со всей мощью – так, что кроме нее в мире ничего не осталось.

Безмолвный крик замер на моих губах, когда Смерть прыгнул в резервуар.

И тьма накрыла меня с головой раньше, чем жидкое серебро.

Однажды, когда мне было восемь лет, в Серебряном городе пошел дождь. Небеса разверзлись, и потоки воды хлестали землю день напролет. Они затопили улицы и снесли дома, стоявшие там столетиями. Никто прежде не видел в наших краях такого непроницаемого облачного покрова, скрывшего оба светила. Тогда я в первый и единственный раз за всю свою жизнь узнала, что такое холод.

Сейчас мне холодно не было. Вернее, я не могла сказать, что мерзну, – это было что-то совершенно иное и абсолютно нестерпимое. Мои кости превратились в лед. Они грозили растрескаться, если осмелюсь пошевелиться, тем не менее, как ни старалась, я не могла унять дрожь, охватившую все тело. Замурованная во тьме, я не видела ничего вокруг. Зато в этой ледяной тюрьме были звуки. Иногда несколько разных голосов раздавались почти одновременно. А порой только один. Со временем я научилась их распознавать. Чаще всего слышался женский голос. Незнакомка говорила со мной, что-то рассказывала тихо и задушевно, словно поверяла свои тайны. И еще она мне пела. Голос у нее был ласковый, мелодичный и до боли напоминал о матери. Я не понимала, о чем пела женщина. Или девушка. Все ее слова оставались для меня загадкой. Язык, на котором она говорила, казался неведомым и странным.

Я лежала во мраке и дрожала, заклиная ее свалить на хрен из моей головы. Мне не нравилось, что меня окружают призраки. Я жаждала, чтобы холод сковал меня от макушки до пят, а тьма залепила глаза и уши. Хотелось погрузиться в небытие, превратиться в ничто и забыть о том, что я когда-то дышала.

Вместо этого вдруг начали оживать кончики пальцев. Потом пятки. Руки и ноги обрели чувствительность. Постепенно, в течение периода времени, который мог оказаться в равной степени часом или неделей, тело возвращалось ко мне. И боль заставила пожалеть о том, что я не была праведницей при жизни. Потому что все это очень походило на какую-то загробную кару. С каждым вздохом – а я почему-то опять начала дышать – мне казалось, что ребра сейчас сломаются. Внутренности ощущались так, будто их выдернули из меня, искромсали в труху и затолкали горстями обратно в тело. Болело все без исключения каждую секунду каждой минуты каждого часа…

Я молилась о забытьи, которое никак не приходило. А потом я вдруг открыла глаза – и тьма рассеялась.

Я лежала в кровати. В чужой. Единственный пуховый матрас, на котором мне доводилось спать, принадлежал Кэрриону Свифту, но эта кровать точно была не его. Во-первых, она казалась больше; во-вторых, не воняла мускусной крысой. Подо мной была безупречно белая простыня, а на мне – толстое шерстяное одеяло. Цвет высокого потолка не имел ничего общего с привычным бледно-золотистым песчаником. Он был светлым – голубым вроде бы… Хотя нет. Не голубым. На бледно-синем фоне пестрели жемчужно-серые мазки, которые при внимательном рассмотрении превращались в плывущие по небу облака. Нарисовано было мастерски, очень красиво. Стены комнаты тоже были синими, но более глубокого и темного, почти фиолетового оттенка.