Книга Ртуть, страница 307 – Калли Харт

С неожиданным для его габаритов проворством Беликон вдруг ударил Кингфишера коленом в лицо так, что тот повалился на камни. Толпа на трибунах взревела еще громче, будто выражала одобрение.

— Нет! – Я рванулась вперед, но чьи-то руки удержали меня на месте.

Это были гвардейцы из Зимнего дворца. Стражи Беликона, обычные фейри. Откуда они здесь? Я взглянула в глаза парню, который крепко держал меня за правую руку, и увидела в них стыд. Он понимал, что делает нечто неправильное, и все равно покорно выполнял приказы психопата.

— Отпусти меня! – взмолилась я, но гвардеец не шелохнулся.

Тем временем Беликон, раскинув руки, повернулся вокруг своей оси, как артист на сцене. Его хохот разнесся над помостом.

— Как считаешь, Малькольм, не поведать ли нашим зрителям о том, что он здесь совершил? Или освободим его от клятвы и позволим самому рассказать?

Малькольм еще раз пригубил кровь из хрустального кубка и пожал плечами, обводя взором сотни тысяч фейри, занимавших трибуны амфитеатра.

— Думаю, надо спросить у гиллетрайцев, – проговорил он беспечным тоном. – Ведь это он их всех убил.

— Лжец! – Лоррет готов был броситься на помост и оторвать голову королю вампиров голыми руками. – Это не его вина!

«Он их всех убил…» Что Малькольм имеет в виду? Я тоже обвела взглядом трибуны, на этот раз заставив себя присмотреться к зрителям внимательнее. Бесчисленные ряды были заполнены фейри в черных одеждах и с кожей того же цвета…

Стоп.

Кожа была не черная. Обуглившаяся. И одежда не черная. Обгоревшая, покрытая золой. Рты зрителей были перекошены в страшном крике. А глаза… О боги, у них не было глаз вовсе или глазные яблоки вытекли из черных провалов, застыв на щеках обугленным желе. Мужчины, женщины, дети на трибунах – все были мертвы. Сгорели заживо. Но они шевелились и кричали, пойманные в ловушку бесконечного страдания.

Кэррион, которого удерживали фейрийские гвардейцы, тоже был потрясен открывшимся нам кошмаром.

— Охренеть… – пробормотал он.

Беликон, потирая руки, наслаждался ужасом, написанным на наших лицах.

— Ты прав, Малькольм. Надо спросить у них. – И он заорал сверхъестественно громко, так, что громовой голос облетел весь амфитеатр: – Что скажете, фейри Гиллетрая? Должен ли я вернуть псу дар речи? Хотите, чтобы он признался в своих преступлениях?

Рев грянул со всех сторон таким оглушительным крещендо, что я не могла разобрать слова. Поддержали зрители предложение Беликона освободить Кингфишера от клятвы молчания, которая до сих пор не позволяла ему говорить о давних событиях, или нет? В этом гвалте было не разобрать. Но Беликон казался довольным их ответом.

— Отлично, так тому и быть. Фейри Гиллетрая сказали свое слово. – Он повернулся к Кингфишеру, взял его за плечи и грубо встряхнул. – Я освобождаю тебя от данной нам клятвы, Кингфишер, Палач Гиллетрая. Можешь говорить. Расскажи своим друзьям о сделке, которую ты заключил с нами много лет назад.

Кингфишер вытер рукавом кровь на разбитых губах и начал подниматься с колен. Казалось, он собрал для этого последние силы, но, пусть и медленно, ему удалось выпрямиться. У меня чуть не разорвалось сердце, когда он пошатываясь шагнул к нам и стали видны все его раны.

«Ты едва держишься на ногах».

В его глазах была такая му́ка… Но вовсе не от порезов, покрывавших все тело. От того, что мы в Гиллетрае.