Книга Ртуть, страница 278 – Калли Харт

— Чтоб я сдох, Оша! На тебя по дороге кто-то напал? Ты вся взмокла!

Я переступила порог, захлопнула за собой дверь и, тяжело дыша, спросила:

— Почему ты никогда не называл меня по имени? Раньше почему не называл?

— Не понял…

— Я здесь уже много недель, но до сегодняшнего дня ты ни разу не произнес мое имя. Почему?

Он отложил книжку и осторожно пересадил Оникса со своих коленей на покрывало.

— Гм… Просто я…

— У меня только что состоялся занятный разговор с Тэ-Леной. Раньше, когда она приходила лечить меня после нападения фидеров за ужином здесь, в Калише, мне было так плохо, что я ни на что не обращала внимания, а теперь внезапно рассмотрела татуировки у нее на руках. – Я выставила собственные ладони тыльной стороной к нему для большей наглядности. – Она мне все рассказала об этих чернильных фиговинах и о том, откуда они берутся. А потом! Потом! Ха-ха! Представь себе, как я обалдела, когда услышала от нее про Божественные узы, Фишер!

— Капец, – пробормотал он.

— Вот чудеса! Я отреагировала примерно так же!

— Слушай…

— Скажи, почему ты не обращаешься ко мне по имени! – рявкнула я. Сердце бухало в груди гигантским поршнем. Надо было срочно присесть, чтобы колени не подогнулись, но я собиралась сначала выслушать ответ стоя. Мне необходимо было услышать его гребаное признание. – Я в курсе, что ты не можешь мне лгать, поэтому давай говори. Почему?

Кингфишер сидел неподвижно, голая грудь в чернильных узорах едва заметно вздымалась, черные волны волос падали на лицо – такое прекрасное, такое совершенное, что у меня в самой глубине души что-то заныло от сладостной боли и простонало: «Он мой!»

«Ты знаешь почему», – сказал Кингфишер у меня в сознании.

— Нет, Фишер. Давай вслух.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Поначалу я не называл тебя по имени, потому что мне было ненавистно все, что с тобой связано.

Кровь заледенела в моих венах, но я должна была выслушать его до конца.

— Что именно?

— Слабость. Уязвимость.

— Я не слабая, Фишер! Я не такая, как те жалкие бабочки, которые рождаются и умирают на холоде в один день!

— Я не про тебя. Про себя! – Он ударил себя в грудь, внезапно разозлившись. – Ты моя слабость, моя уязвимость! Я много веков знал, что ты появишься в моей жизни. Знал, что придет день, когда ты возникнешь из ниоткуда – и все изменится! Ты брешь в моих доспехах, Сейрис. Щель, в которую может проскользнуть клинок. Малькольм уязвит тебя, чтобы причинить боль мне, а я… я, тысяча проклятий, не смогу этого вынести!

Я прикусила внутреннюю сторону щеки так, что во рту появился металлический привкус крови.

— А что до бабочек… – продолжал он. – Да, я нарек тебя Ошеллит. Рассказал о том, что бабочки этого вида рождаются и умирают в течение одного дня. Но я покривил душой, Сейрис, не рассказав тебе о них самое главное.

В спальне ничего не изменилось. Ничто не сдвинулось с места. Но мне показалось, с воздухом что-то произошло – он словно загустел. И фейри с искалеченными лицами на изрезанных картинах как будто затаили дыхание.

— Что же это? – прошептала я.

— Бабочки из рода ошеллит появляются на свет всего однажды на протяжении целой фейрийской жизни. Это происходит далеко на севере, за хребтом Аджун-Скай, посреди заснеженных пустошей, где когда-то обитали драконы и где воздух такой стылый, что выморозит легкие, если вдохнешь его без маски. С тех пор как драконы исчезли, там больше нет никакой жизни. Но раз в тысячу лет ревущие северные ветра стихают, предвещая рождение ошеллит. Весть об этом быстро разносится по земле, и самые отважные из нас отправляются на север. Они преодолевают пешком последний отрезок пути там, где не могут пройти лошади, находят долину с коконами бабочек и укрывают их от холода своими телами. Они отдают ошеллит свое тепло – сколько могут. На то, чтобы выбраться из кокона, у бабочек порой уходит двенадцать часов. Но когда они появляются на свет… – Кингфишер перевел дыхание и тряхнул головой. – Это самое прекрасное зрелище из того, что нам дано увидеть под небесами. Бабочки испускают нездешнее сияние – голубое, розовое, серебристое. И каким-то образом, глядя на них, ты слышишь музыку – сладкозвучную тихую мелодию, которая врачует любые раны. Ошеллит спариваются и откладывают яйца, а потом взмывают в воздух и кружатся в танце. Оберегать их короткую жизнь – для нас священный ритуал, и многие фейри умирают, выполняя свой долг. «Святыня» – вот что означает «ошеллит» на старофейрийском, Сейрис. «Святыня». – Он на секунду закрыл глаза, его черты исказило страдание, дыхание сделалось отрывистым. – В Ивелии все прозвища наделены силой. И каждое из них несет смысл. У нас есть также истинные имена, которые мы никому не открываем – ни друзьям, ни родственникам. Зачастую здесь только матери знают истинные имена родных детей. Но даже мать может использовать эти имена к собственной выгоде в своем стремлении к власти. Это про́клятое место, Сейрис. Оно оставалось про́клятым тысячелетия, а потом вдруг появилась ты, и у тебя было всего одно имя, одно-единственное, и его знали все. Все называли тебя по имени, а я не мог, потому что боялся. Боялся того, что оно сделает со мной, когда я произнесу его вслух. Назвать тебя по имени было бы окончательным признанием того, что ты здесь, что ты пришла после стольких лет ожидания. Поэтому я нарек тебя Оша. Но это было больше, чем прозвище, Сейрис. Для меня оно значило невероятно много.